Небесный этюд - Слава Лунич

— По званиям что делаем? На Соколова представление уходило двенадцатого августа. Одним пакетом с наградным.

— Значит, там и лежит.

— И на Воронова тоже. Только его в октябре, после выписки.

Я стоял в углу с плановой таблицей под мышкой и считал в уме, сколько это выходит месяцев.

— Должность у тебя, между прочим, уже не та, под которую тебе звание давали. — Батя обмакнул перо и повёл дальше по строчке. — Пиши, Гуреев. Обоих. И Гаврилова заодно. За двадцать третье ноября ему и звание можно.

Я вышел с КП и по дороге к стоянке поймал себя на том, что прикидываю не орден, а второй кубик в петлицу.

Всего листов было шесть.

На Голубева — третий. На Кузьмина. На младшего лейтенанта Воронова, у которого к тому дню стояло четырнадцать личных, и с той же оговоркой про ноябрь. На Гаврилова — за двадцать третье ноября, когда он остался один против двоих. На Барабаша не писали, у него ещё ничего не было, кроме двух недель и обмороженного уха.

Шестой был на Ерёмина, посмертно.

Гуреев его писал отдельно и последним и в графе постоянного адреса вывел Сызрань.

Деньги за сбитые мне, к слову, шли и раньше.

За каждого платили, и по-разному — за транспортник больше, за истребителя меньше — и всё это уходило по аттестату в Рязань, женщине, которая считала меня своим сыном. Суммы я видел только в ведомости, где расписывался, и на что она их там тратила и тратила ли, я не знал. Спросить в письме было неловко.

Девятого метель села, и в десять утра нас подняли по тревоге.

Шли на нас: девятка бомбардировщиков с прикрытием, курс прямой, высота две с половиной. Дежурное звено уже стояло на прогреве, и мы взлетали прямо из капониров, с ходу, и снег от винтов вставал такой стеной, что третья пара уходила вслепую.

Драка вышла короткая и ожесточенная.

Мы поймали их на подходе, километрах в пятнадцати, и главное было не сбить, а сломать строй, чтобы они высыпали не туда.

Лезли мы снизу, на догоне, потому что высоту набрать не успевали, и это самый паршивый заход из всех: ты идёшь вверх, теряя скорость, весь на виду, а сверху по тебе работает прикрытие. Меня достали в хвостовую часть на второй минуте, три пробоины, все пустые.

Я взял крайнего левого в звене и держал его в кольце долго, дольше, чем надо было.

Двести. Сто восемьдесят. Он рос и заслонял собой всё, и в какой-то момент я разглядел, как у него дрожит правая плоскость на струе от своих же винтов. Ударил по правому мотору обеими, короткой, и мотор пошёл белым.

Он не упал. Вывалился вниз и в сторону, унося за собой ведомого, и этого хватило.

Строй у них разъехался разом, как расстёгнутый. Они высыпали в поле за балкой, подняли там чёрное, и по аэродрому не легло ничего, кроме двух воронок у дальней границы, куда всё равно никто не рулил.

Барабаш выпустил половину боекомплекта и не попал ни разу.

— Я вёл, а он ушёл, — доложил он мне на земле убитым голосом.

— Он не ушёл. Ты стрелял с семисот.

— С четырёхсот!

— С семисот, — сказал я. — Ты кольцо помнишь? Вот и считай по нему.

Пётр в том бою достал одного.

Провернул он это грамотно, сверху, короткой очередью, и не пошёл смотреть, куда тот упал, а вернулся в ярус. Я услышал, как Голубь в эфире буркнул что-то одобрительное, чего он не делал никогда.

На земле Пётр вылез, сел на плоскость и стал неспеша стягивать перчатки.

Он держался все эти дни, и справлялся хорошо, и от того, как ровно он это делал, мне становилось не по себе.

Десятого дали два вылета.

Первый прошёл пусто: сходили за реку, походили над дорогой, никого не встретили и вернулись с полными боекомплектами. Заболотный по этому поводу собрал механиков и объяснил, что с полным боекомплектом машина садится тяжелее и что стойки после такой посадки смотреть особо.

Второй был в половине третьего.

Работали шестёркой западнее, над дорогой: там с утра шли колонны, и шли они не на восток, а на юг, и что это значит, у нас на КП обсуждали вполголоса. Я тогда думал про одно — что немцы полезут снаружи, чтобы пробить коридор к своим, и что у них не выйдет. Как называлась эта их затея, я не помнил. Что-то про погоду.

Их встретили над самой дорогой.

Четвёрка, снизу, из-за холма, и полезли они сразу, без разведки, потому что внизу шли их машины, и деваться им было некуда. Голубь развернул нас навстречу, и первые полминуты всё шло правильно.

Потом Пётр ушёл вниз.

Не за подранком. Он увидел, как один из них подбирается к Гаврилову снизу, свалился за ним и снял его метров с восьмидесяти, а на выходе поймал очередь в мотор от второго, которого не видел ни он, ни Гаврилов, ни я.

— Воронов, что у тебя?

— Мотор. Тяну.

Тянул он четыре минуты.

Гаврилов шёл при нём и докладывал, и голос у него был уже не мальчишеский, а деловой и очень громкий. Пётр сел на брюхо в поле, в полутора километрах от хутора, на нашей стороне, и Гаврилов прошёл над ним трижды и трижды доложил, что видит человека и что человек стоит.

Дальше у Гаврилова кончилось горючее.

Он привёл машину на честном слове, сел, зарулил, заглушился и сразу полез с картой, тыкая пальцем в квадрат.

К вечеру облака легли на самую землю, и аэродром закрылся..

Ни машиной, ни пешком туда было не дойти: между нами и тем хутором лежала балка, забитая снегом по грудь, а дорога шла кругом, тридцать с лишним километров, и на этой дороге с полудня стояли колонны. Батя запросил помощь по линии связи и получил ответ, что связной самолёт будет утром.

Ночь эта тянулась долго.

В землянке топили, и было тесно, никто не расходился, и говорили про постороннее. Кузьмин чинил рукавицу и трижды перекусывал нитку зубами. Плужников рассказывал, как у них в училище инструктор ставил на капот стакан с водой и заставлял выполнять вираж, и стакан этот с каждым разом стоял всё крепче. Гаврилов сидел у самой печурки, красный от жара, и его никто не трогал.

Я вышел на воздух около полуночи.

Мело слабо, поле лежало серое, и от стоянки доносился стук — там ещё работали. Патрон