Небесный этюд - Слава Лунич

Ночь прошла плохо.

Я лежал на печи, которую хозяйка натопила до того, что от стены шёл жар, а мне было холодно. Коза скребла за перегородкой. Часа в три я вышел на двор, постоял немного и вернулся, стуча зубами.

Пятнадцатого нас подняли по тревоге в десять сорок.

С поста передали группу на площадку — восемь «лаптёжников» с прикрытием, шли прямо на нас, на двух тысячах. Дежурили в тот час мы с Барабашем и пара Петра, и взлетали мы вчетвером с ходу, из-за плетней, поднимая снежные хвосты.

Я это помню кусками.

Помню, что набор дался тяжело: в глазах на перегрузке темнело раньше, чем обычно, и приходилось кряхтеть на выходе, выдавливая из себя воздух. Помню, что «лаптёжники» уже перестраивались в круг над балкой, и что Пётр пошёл на них сверху и разорвал этот круг с первого же захода, и что мне досталось прикрытие.

Мессер я поймал в кольцо трижды и трижды промазал.

Первый раз — с семисот, и это было просто глупо. Второй — с трёхсот, и я вложил в него полсекунды, и трасса ушла выше, потому что я тянул ручку неровно. Третий раз он был так близко, что я видел цифры на борту, и я опять взял высоко.

Левый глаз к тому моменту тёк не переставая, и кольцо в прицеле у меня двоилось.

— Сокол, справа сзади, уходи! — Барабаш, звонко и на самой высокой ноте.

Я ушёл. Не туда, куда надо: свалился вправо и вниз, вместо того чтобы идти навстречу, и подставил ему весь хвост, и он сзади открыл огонь.

Очередь он положить успел: по левой плоскости и по стабилизатору, и одна вошла в фюзеляж за кабиной.

Барабаш снял его в ту же секунду.

Он зашёл сверху, с превышением, коротко и точно, метров со ста пятидесяти, и тот сначала пустил белое, потом чёрное, свалился на крыло и пошёл к земле. Первый его сбитый, восемнадцатый день в полку.

Домой я шёл на автомате.

Заход построил широкий, выпустил шасси и сел, и уже на пробеге меня повело в сторону, и я поймал машину ногой в последний момент. Зарулил. Заглушился. Открыл фонарь и остался сидеть.

— Командир. — Кондрат стоял на плоскости. — Эй, командир, вылезай. Ты чего там?

Вылез я через минуту, оперся о борт, и меня повело.

Дальше вели под руки, а я объяснял, что дойду сам, и, кажется, был при этом убедителен. Термометр показал тридцать девять и четыре.

Полковой врач приехал к вечеру, на санях, с основной точки.

Он был пожилой, в очках и слушал меня долго, поворачивая то к себе, то от себя. Положил мне ладони на спину, велел говорить «тридцать три» и переставлял руки то выше, то ниже, справа и слева, и я говорил и сбивался на счёт. Потом выстукивал пальцем по пальцу и морщился на каждый третий стук. Трубку достал последней..

— Крупозное. Справа, нижняя доля. — Он сложил трубку и сунул в сумку. — Догрелись в кабине?

— Третье утро в кабине с семи.

— Ну вот и оно, — сказал он и стал писать направление.

Лечили меня банками, горчичниками и сульфидином.

Банки ставила Клава, потому что санинструктор ушёл с полуторкой на станцию, а руки у неё были самые твёрдые из всех, кто оказался под рукой. Банки она прокаливала на фитиле, ставила ровными рядами и считала вслух до десяти.

Сульфидин мне дали в порошке, по грамму, и запивать велели содой.

Я лежал и думал, что в моё время это лечится курсом на неделю и что название таблеток я не вспомню. Мать в таких случаях доставала из шкафчика коробку, выщёлкивала из блистера и совала мне в руку, я глотал, не глядя, и шёл отлеживаться.

Шестнадцатого температура пошла вверх и держалась двое суток.

Про это время я знаю мало и всё с чужих слов. Мне потом пересказывали по кусочкам, и каждый своё.

Сам я помню жар, и он остался у меня в памяти как помещение, в котором я прожил двое суток.

Помню низкий потолок, по которому ходили тени от коптилки, и что потолок то опускался, то уходил вверх. Помню, что где-то за стенкой Ванька Лукин растянул гармонь — первый раз, кажется, за декабрь — и вёл что-то морское, длинное, и звук в жару плыл и растягивался, будто пластинку крутили не с той скоростью.

А ещё мне мерещилось метро.

Не вокзал, не поезд — именно эскалатор, бесконечный, с тёплым сквозняком снизу, и я на нём ехал вверх, и никак не мог доехать, и очень надо было успеть.

Что я говорил вслух, мне рассказали по-разному.

Кондрат сидел со мной первую ночь, потому что машина всё равно стояла в ремонте, а он с ней всё сделал ещё засветло.

— Ты, командир, звал кого-то. Арсения какого-то. Раз десять.

— Друг. С училища.

— Живой?

— Нет.

Он покивал и больше не спрашивал.

Клава, сменившая его под утро, была любопытнее.

— Ты про телефон говорил, — она выжимала полотенце в тазу и клала мне на лоб. — Чтоб тебе телефон дали. И номер выкликал, длинный, я половину не запомнила.

— Домой хотел позвонить.

— Ага. Отсюда. — Она перевернула полотенце другой стороной. — У нас сосед в тифу с отцом покойным беседовал двое суток, всё про сено, где сено брать. Ты не первый.

Гуреев зашёл на второй день с бумагами под мышкой.

Он пришёл сверить что-то по своей тетради и вообще-то ко мне не собирался, но задержался, и вид у него при этом был как у человека, который решает, говорить или нет.

— Ты в жару год выкликал. Двадцать пятый.

— Какой двадцать пятый?

— Вот и я думаю. Ты двадцать первого года. — Он поправил под мышкой папку. — А ещё девятое мая поминал. Дважды.

Я лежал и соображал так быстро, как мог.

— Мать в мае родилась.

— В мае, — согласился он. — Ну, будет тебе май, коли выкарабкаешься.

Пётр пришёл вечером восемнадцатого, когда меня уже отпустило.

Он сел на табурет, наклонившись вперёд, и щёлкнул костяшками — по одной, с большого.

— Ты меня во сне по отчеству звал.

— Как?

— Пётр Афанасьевич. И ещё говорил, что мне куда-то нельзя. — Он усмехнулся углом рта, тем, который у него двигался. — Хоронил ты меня, что ли.

— Наоборот.

— Ну-ну.

Он посидел молча.

— Ответа нет, — выговорил он наконец. — Гуреев говорит, к Новому году. Тринадцать дней.

— Двенадцать уже.

Батя