Небесный этюд - Слава Лунич

Спиридоныч приехал в тот же день, на своих санях с меринком.

Термосы он выгрузил, оглядел хутор, нашёл, где стоит колхозная печь, и к вечеру уже воевал с хозяйкой этой печи насчёт заслонки. Патрон прибыл тем же рейсом, спрыгнул в снег, обежал поле по кругу и к темноте уже знал тут все дворы.

Машину Ерёмы отдали Петру.

Свою он посадил в поле десятого, её притащили тягачом, и в ремонт она вставала надолго — ниже кабины у неё было смято всё. Пахомыч, услышав, к кому идёт его самолёт, ничего не сказал. А на другой день переставил в кабине педали и вынул из чашки сиденья толстую подкладку, потому что Пётр был на полголовы выше прежнего хозяина. Заплату свою на правой плоскости он трогать не дал никому: показал Заболотному, где резал, и объяснил, что резал между нервюрами, а не по дыркам, и что этот угол переживёт их всех.

Пётр обошёл машину кругом, положил ладонь на заплату и постоял так секунды три.

— Летает?

— Летает лучше твоей прежней. — Пахомыч повернулся здоровым ухом. — Ты её только не жги.

Дежурить у машин на рассвете — работа, которую я до войны не смог бы себе представить.

Готовность номер один в декабре означает, что ты сидишь в кабине, в унтах, в меховом, и не двигаешься. Фонарь приоткрыт, потому что закрытый сразу запотевает и потом дышишь в белый лёд. Мотор греют с ночи лампами, чехол снимают за минуту до, и каждые полчаса Кондрат прокручивает винт вручную, наваливаясь на лопасть всем телом и считая вслух.

Четырнадцатого мы отсидели так с семи до половины девятого.

К концу второго часа я поймал себя на том, что мне холодно. Не как всем — по-настоящему, изнутри, с той мелкой дрожью, которая идёт от поясницы вверх и не унимается, сколько ни двигай плечами.

Тело за эти месяцы меня в основном не подводило. Оно спало на снегу, ело что дадут и не мёрзло нигде, кроме зашитого бедра, и я к этому привык так, будто оно всегда было моим. А тут я сидел и трясся, и думал только о том, сколько ещё так сидеть.

— Командир, ты чего? — Кондрат заглянул через борт.

— Ничего. Мотор прокрути ещё раз.

Он прокрутил и подоткнул мне под шлемофон свою полосу от старой портянки, которую подкладывал с ноября.

Разведку дороги нам дали в девять двадцать.

Пара — я и Барабаш, задача простая на словах и паршивая по существу: пройти вдоль дороги от развилки до моста, посмотреть, что идёт, и вернуться живыми, а если получится, то и заметить, где стоят зенитки.

Пошли мы низко, на семистах, потому что сверху в дымке ничего не разобрать.

Дорога была забита. Шли коробками, с интервалами, и между танками ползли машины и тягачи, и вся эта колонна на снегу лежала длинной чёрной строчкой, которую видно было за десяток километров. Я считал вслух, сбивался, начинал заново и в итоге запомнил не цифру, а картинку: три плотных куска и разрыв, потом опять три.

Зенитки достали нас на втором проходе.

Ударили от головы колонны сразу с трёх точек, и в воздухе перед нами встали серые кляксы, и одна легла так близко, что машину подбросило и по левой плоскости прошло дробью. Я прижался к самой земле и ушёл за гребень балки, где нас с дороги не видно.

— Барабаш, живой?

— Живой. У меня дырка в правой.

— Большая?

— Кулак пролезет.

Пара пришла на зенитные разрывы.

Мы отошли километров на пять и полезли вверх, и на наборе я их увидел — за секунду до того, как они открыли огонь, по теням на снегу, а не по машинам. На белом тень видно раньше, чем саму машину, и зимой это выручает чаще, чем зрение.

Дальше всё решилось на первом же вираже.

Мы разошлись с Барабашем, как учили: он полез вверх, оттягивая на себя ведомого, а я остался внизу и стал крутить с ведущим. Он был не новичок. Три виража он держался, на четвёртом полез вверх — и вот тут ему не хватило.

Ла-5 на вертикали в декабре, на холодном плотном воздухе, тянет так, что удивляешься каждый раз. Я догнал его на выходе, поймал в кольцо, дал сотую долю секунды на упреждение и ударил обеими с двухсот.

Он вспыхнул сразу, весь, и пошёл вниз, разваливаясь на ходу.

Второй не стал ничего доказывать и ушёл на запад с набором. Мы посмотрели ему вслед и пошли домой, и всю дорогу я слушал, как у меня стучат зубы, и списывал это на приоткрытый фонарь.

На земле Кондрат насчитал в моей машине одиннадцать дырок.

Все пустые: две в плоскости, остальные по хвосту и одна в киле, аккуратная, как просверлённая. Он ходил вокруг, щупал и объяснял, что нижняя обшивка у последних серий тонковата и что виноват в этом завод, который гонит план.

— Завод-то при чём?

— А при том. Шпон раньше в пять слоёв клали и клеем не жалели, а теперь как повезёт.

Знал он это, я думаю, от кого-то на перегонке. Но спорить было нечем, и Заболотному он то же самое доложил слово в слово.

Десятого Гуреев записал вечером, с оговоркой, что подтверждения с земли пока нет и что за такое место, над самой дорогой, подтверждения приходят через раз.

Ужинать я в тот вечер не пошёл.

Это заметила Клава — она в тот день промывала пушки бензином, в сарае, работая насухо, с обмотанными бинтом пальцами. Я зашёл забрать ленты и постоял у неё минут пять, потому что у входа было теплее, чем на улице.

— Ты, Меченый, бледный какой-то.

— Замёрз.

— А в ноябре-то не мёрз.

Я развёл себе кружку по своей давней памяти: щепоть соли, две — сахару, кипяток.

Соль пришлось выпрашивать у Спиридоныча, сахар — свой, из пайка. Гаврилов смотрел, как я это мешаю, с открытым недоумением.

— Это зачем?

— Чтоб вода в тебе держалась, а не сквозь тебя шла.

— Вода — она вода и есть.

— Дома так делали, когда температурит кто-нибудь. Вроде помогает.

Подробности я объяснять не стал. Пахомыч, оказавшийся тут же с дратвой и очередным сапогом, немедленно сообщил, что в тридцать восьмом на автобазе шофёры в жару пили именно так, с солью, и что первым до этого