Небесный этюд - Слава Лунич

с тех пор, как Пахомыч склеил ему мех. Играл он тихо, вполсилы, и никто не подпевал, кроме Кузьмина, который подпевал себе под нос, не разжимая губ. Двое спали сидя, привалившись к стенке, и один из этих двоих был Голубь.

Ерёма сидел с тетрадкой у самой печурки и рисовал свою звезду.

Он теперь ставил четырнадцать кружков по памяти и не сбивался, и надписывал номера, и заодно чертил рядом какую-то схему с крестиками, про которую сказал, что это подача воздуха и что он ещё не разобрался.

— Слышь, Сокол. А после войны такие делать будут? Или другие?

— Другие.

— Это точно?

— Совсем другие. — Я стянул унт и стал разбираться с портянкой, которая сбилась ещё на второй посадке. — Ты только не спрашивай, какие.

— А ты откуда знаешь?

— Так уж всегда бывает.

Он подумал и записал что-то ещё, а Лукин перешёл на другое, и Кузьмин наконец разжал губы.

Глава 23

Первые дни декабря я летал на чужой машине.

Мою после тридцатого закатили в дальний капонир и разули. Винт погнуло на всех трёх лопастях, створки смяло гармошкой, снизу обшивку содрало до нервюр метра на полтора. Кондрат обходил её кругом, щупал и что-то считал на пальцах.

— Неделю, командир.

— А если не неделю?

— Тогда полторы.

Ведомого мне Батя дал на второй день: снял Барабаша от Захарыча и поставил ко мне.

Захарыч из-за этого опять остался пустой. Ведомого он ждал с августа, с тех пор как Гаврилова отдали Воронову, всю осень ходил при Бате и только двадцать восьмого дождался своего, а тут его забрали через неделю. Он трижды за эти дни напомнил Бате, что ведущий без ведомого называется по-другому, и на третий раз Батя ответил, что фамилий у него в списке ровно столько, сколько есть.

Мне отдали машину Тищенко, ту самую, на которой он в ноябре ходил с отнимающейся ногой. Педали Тищенко подгонял под свою больную ногу, а подушку клал в два раза толще моей, и первые два вылета я сидел в этой машине, как в чужом пальто.

Про воздушный мост нам сказали второго.

Фанерку Бате к декабрю сменили: Заболотный выпилил новую из ящика от приборов, обстрогал края и притащил лично, и первые дни Батя писал на ней аккуратно, как в тетради, а потом всё пошло по-старому.

— Кормят они своих по воздуху, — он постучал мелом. — Идут с юго-запада, тремя-четырьмя коридорами, высота от полутора до трёх, в непогоду ниже. Транспортники трёхмоторные, гофрированные, тихоходные, но со стрелками. Ходят группами и регулярно, потому что иначе там через неделю жрать нечего.

— Прикрытие у них есть? — Кузьмин.

— Когда как. На дальнем плече бывает, что и нет.

Нам нарезали кусок трассы и велели на нём сидеть пáрами, сменяясь, от рассвета до темноты.

Я стоял, слушал и думал о том, что ничего у них с этим мостом не выйдет. Это было как с книгой, которую читаешь второй раз. А вот когда именно кончится — тут у меня было пусто. Зимой. В феврале, кажется. Или в самом начале февраля.

Вечером второго Ерёма пилил плекс.

Он раздобыл кусок фонаря от разбитой машины, толстый, с желтизной по краю, и выпиливал из него рамку под фотокарточку — ту самую, с уголком, которую Валя прислала в октябре. Работал он с ножовочным полотном, обмотанным на конце тряпкой, и сопел так, что было слышно от двери.

— Не то, — объявил он, когда я подсел. — Три угла вышли, а четвёртый косой.

— Так подпили.

— Подпилю — совсем маленькая станет. Тут думать надо.

Барабаш сидел напротив и смотрел на это дело как на фокус. Он у нас был четвёртый день и всему ещё удивлялся.

— Слышь, а из плекса и правда всё точат?

— Всё. Мундштуки, гребёнки, портсигары. — Ерёма отложил ножовку, полез в карман и достал пулю. — А это видал?

Пулю он таскал с августа. Расплющенную в лепёшку, серую, некрасивую, Пахомыч выковырял её тогда стамеской из лонжерона и сунул ему в ладонь, и с тех пор она побывала у каждого в полку, включая повара, а Спиридоныч ещё и попробовал её на зуб.

— Это которая тебя не убила?

— Ага. — Ерёма покатал её по ладони. — На четверть тяги не хватило. Пахомыч мерил.

Он убрал пулю обратно и взялся за ножовку, а Барабаш ещё посидел и спросил, страшно ли, когда так близко. Ерёма ответил, что страшно потом, а тогда некогда, и полез за бумажкой — складывать её вчетверо и прикладывать к своему углу.

Третьего мы с Барабашем взяли первого транспортника.

Погода стояла на редкость: небо чистое, ветер с востока, дымка внизу километрах в двух. Мы вышли на трассу в девять пятнадцать, поднялись на три двести и стали резать коридор поперёк, длинными галсами, туда и обратно. А Барабаш всё норовил прижаться ближе, чем надо, и я его дважды отгонял.

Увидел я их в десять с минутами.

Три штуки, ниже нас на тысячу, гуськом, с небольшим уступом. Гофрированные бока блестели на солнце ребристо, как стиральная доска, и шли они спокойно, ровно, на своих ста восьмидесяти, и никакого прикрытия сверху не было.

— Барабаш, идёшь за мной и не стреляешь. Смотри, откуда бьёт стрелок.

— Понял.

Мы свалились на замыкающего сверху сзади, чуть сбоку, чтобы верхняя точка не доставала.

Стрелок у него всё равно достал — дал длинную, и трасса прошла над кабиной, и я её увидел уже позади. Транспортник вблизи оказался здоровым, тупым и медленным, он рос в кольце быстрее, чем я успевал соображать, и я взял мотор, левый, крайний, и вложил в него всё, что было в двух стволах, метров с двухсот.

Двигатель у него встал сразу, а гореть начал через полминуты.

Он завалился на крыло, потянул вниз с длинным чёрным хвостом, и от него отделились двое, и оба раскрылись.

Два оставшихся высыпали груз и полезли в дымку. Груз шёл вниз на своих парашютах, и парашюты у него были цветные — красные, жёлтые, каждый под своё, чтоб на земле разбирали не глядя — и висело это над снегом нарядно, как на ёлке.

Барабаш на радостях орал в эфир две минуты кряду, и я на него наорал в ответ, а на земле объяснил спокойно, что эфир — не завалинка. Он покраснел и записал что-то в книжечку. Они все первый месяц что-то записывают.

Четвёртого пошёл снег и мело до вечера.

Мы отсидели день у машин, в дежурке, где топили печкой из бензиновой