Небесный этюд - Слава Лунич

Я сел рядом на другой ящик.

Сказать ему было что. У меня внутри лежало целое здание из догадок: тамбовские, Моршанск, Кузнецовы, дом, который он собрался ставить, портрет над камином и бабушка, которая поправляла отца насчёт наградной книжки. Из этого здания следовало, что Маша жива, что она его дождётся, что через двадцать лет он будет сидеть под этим портретом, и что бояться незачем.

А ещё из него следовало, что я мог перепутать и всё. Скажи я сейчас — и он мне поверит.

— Она жива, — сказал я.

Он поднял голову.

— Ты почём знаешь?

— Не знаю. — Я смотрел на поле, на укатанную полосу, на Патрона, который тащил от кухни что-то в зубах. — Знаю, что пока не пришло, ничего не решено.

Патрон дотащил свою добычу до нас, положил на снег, сел и стал ждать похвалы.

Это была стреляная гильза, здоровая, от чего-то зенитного, и он смотрел на неё, потом на нас, потом снова на неё.

Пётр нагнулся и потрепал его за ухо здоровой стороной ладони.

Глава 22

Плацдарм оказался меньше, чем я думал.

С трёх тысяч он умещался под плоскостью целиком: клочок на том берегу, вытянутый вдоль излучины, серый от воронок, с чёрными нитками окопов поперёк. К нашему берегу от него шла переправа — понтоны в две нитки — и на понтонах в любое время суток стояла очередь. Лёд взялся только у берегов и держал пока одного человека, да и то не всякого.

Взяли этот клочок двадцать второго, ночью. Всё, что на нём сидело, кормилось через две нитки понтонов.

Немцы это понимали не хуже нашего.

С двадцать четвёртого мы работали по три вылета в день, а двадцать шестого и двадцать седьмого — по четыре. Батя писал очерёдность мелом на фанерке, стирал рукавом и писал заново, и к третьему дню фанерка стала серой насквозь, сколько её ни тёрли.

Я в тот период перестал считать дни отдельно.

Они склеились в один длинный: подъём затемно, стоянка, полёт, земля, кружка, полёт, земля, и уже в темноте кто-то трясёт за плечо и говорит, что ужин остыл. Тело работало само. Я мог заснуть на ящике, сидя, за те двадцать минут, пока набивали ленты, и просыпался от того, что Кондрат хлопал по плоскости ладонью.

Про то, что происходит западнее, мы знали от Гуреева, а он — из сводок.

Кольцо сомкнулось, внутри сидела армия, и её надо было держать. А ещё её начали кормить по воздуху с последних чисел ноября, и вот это я знал не из сводки.

Чем оно кончилось, я тоже знал. И название у всего этого дела было короткое, звучное, из одного слова, и держалось оно в голове ровно до той секунды, пока я не начинал его вспоминать.

Морозы встали двадцать пятого.

Мотор на морозе — отдельная война, и её вели без нас, ночью. Масло после последнего полёта сливали в бочки, бочки затаскивали в землянку к печке, аккумуляторы уносили туда же и укладывали рядком. Часа за полтора до подъёма на стоянке начинали шуметь подогревательные лампы: капот закутывали чехлом, под чехол загоняли рукав, и горячий воздух шёл в мотор. Пахомыч ходил между машинами и щупал чехлы ладонью.

Двадцать шестого у Гаврилова не запустился.

Крутили от баллона, потом от второго баллона, потом Кондрат лазил со шприцем и заливал в цилиндры, а мотор чихал, выбрасывал синее и глох. Заболотный явился на стоянку без шапки, в очках, с проволочной дужкой за ухом.

— Свечи мыли? Свечи мыли, я спрашиваю. Не слышу. Замаслило свечи, вот вам и весь разговор. Выкручивайте.

— Все четырнадцать?

— Двадцать восемь. По две на цилиндр. Считать разучились?

Выкрутили, отогрели у печки, ввернули обратно. Мотор пошёл с четвёртой попытки, и Гаврилов ушёл на вылет один, догонять группу, и догнал уже над рекой.

Оружие мёрзло тоже.

Густую смазку, ту, что с завода наложена для хранения, на морозе прихватывало так, что затвор шёл вязко, и первый же выстрел на высоте мог оказаться единственным. Клава со своими девчонками разбирала пушки и промывала бензином, а потом протирала насухо и смазывала чуть-чуть жидкой, и от бензина у неё на руках портилась кожа. Она обматывала пальцы полосками от старого бинта и работала так.

— Дай сюда, — я забрал у неё коробку. — Простудишь.

— Отойди, Меченый. Ты своё дело делай.

— А это чьё дело?

— Моё, — Клава подышала на пальцы. — Твоё — не заклинить в воздухе.

Спиридоныч возил термосы на санях, запряжённых меринком из БАО, и раздавал у капониров, потому что до кухни между вылетами было не дойти. Черпак у него был всё тот же, выбитый из немецкой гильзы.

Патрон встречал сани у поворота и шёл рядом с оглоблей.

— Пшёл! Пшёл, я сказал!

— Да пусти ты его уже.

— Пущу — он мне в термос залезет. Он у Захарыча на стоянке вчера рукавицу увёл. Одну.

— Зачем ему одна?

— А ты у него спроси.

Рукавицу потом нашли у входа в землянку оружейников, рядом с гильзами, аккуратно положенную сверху. Захарыч из-за неё три дня совал левую руку в карман и дышал на пальцы, обещая сделать из кобеля шапку, а на четвёртый принёс ему кость.

У Ерёмы через день заклинило правую пушку на первой же очереди.

Вернулся он злой, с полным боекомплектом левой, и Клава при нём разбирала механизм на брезенте и ничего не говорила, а потом показала на ладони кусочек чего-то бурого.

— Смотри-ка, ржа.

— Откуда?

— Оттуда, что жидкого на донышке. — Она сдула его с ладони. — Кладу по капле, где без него совсем никак, остальное держу насухо. У меня их вот таких за неделю семь штук набралось.

— А попросить?

— Просила. Обещали к первому.

Ерёма постоял, посмотрел, как она собирает механизм, и ушёл к Пахомычу.

Утро двадцать седьмого было ясное и низкое.

Солнце вставало прямо в створе полосы, и снег гнал его свет обратно вверх, так что на взлёте в кабине белело со всех сторон разом. Левым глазом я на такое смотреть не мог совсем — он начинал слезиться и косить, и приходилось поворачивать голову, чтобы поймать мир правым.

Я взял с коптилки сажи на палец и провёл себе под глазами две широкие полосы, от носа к скулам.

— Командир, ты чего?

— Так надо. Скула белая, она сама светит снизу в глаз. Закоптишь — не светит.

Кондрат обошёл меня кругом и посмотрел на полосы издали, потом взял сажи сам и попробовал