Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

отвернутого крана вместо воды потекло приглушенное бормотание, потом раздался жалобный хрип, словно в кране кого-то душили. Пришлось воспользоваться водой из ведра. Неловко управляясь с умывальными принадлежностями, Наташа чертыхалась и проклинала бесполезную руку, мечтая о том дне, когда гипс снимут, и она снова сможет вести нормальный образ жизни.

В холодильнике было светло и просторно, только на одной из полочек стояла кастрюля с позавчерашним супом да на дверце одиноко белели два куриных яйца. Наташа вытащила их, сунула в ковшик, залила водой и поставила на огонь. Конечно, она бы предпочла яичницу, но приготовить ее, имея в наличии только одну руку, было проблематично, и Наташа решила довольствоваться завтраком из вареных яиц и хлеба. Если яйца сварятся хорошо, правильно, то почистить их она сможет и одной рукой.

Когда она лениво похлебывала кофе, раздался пронзительный телефонный звонок. Наташа отставила чашку в сторону и нехотя поплелась в коридор.

— Алле, Наташенька, ты? Как твое здоровье? Это Таня.

Таня была ее сменщицей по павильону — маленькой, суетливой и удивительно невезучей — у нее постоянно что-нибудь воровали — в павильоне, в троллейбусе, даже просто на улице недавно сорвали цепочку и серьги. В павильоне Таня не столько зарабатывала, сколько отрабатывала — то за калькулятор, то за бутылку-другую вина или пива, от которых ее периодически избавляли добрые покупатели — и Виктор Николаевич не увольнял ее пока только потому, что Таня по совместительству являлась его любовницей. Единственной темой всех ее разговоров был единственный сын, которому недавно исполнилось семь лет — «…ох, Коленька, Колюнчик, мой зайчик бедный, вчера ему опять от Вити досталось — не понимает он его — ведь ребенок без отца рос…». Слушая ее, Наташа всегда согласно кивала, придерживая при себе мнение о том, что «зайчик-Колюнчик», несмотря на свой возраст, отъявленная сволочь и Тане следовало бы не носиться с ним, а попросту хорошенько выпороть. Таня несколько раз приводила сына на работу, и Наташа знала, что Коля, подрастающий Терминатор, держит мать в железных руках и помыкает ею, как ему вздумается. Со всеми окружающими людьми, независимо от их возраста, Колюнчик общался так, словно был индийским махараджей, а все остальные — глупыми слонами, существующими исключительно для его увеселения.

— Как твое здоровье? — повторила Таня как-то жалобно, и Наташа поняла, что сейчас ее будут о чем-то просить.

— Здоровье мое ничего, — сказала Наташа, разглядывая свою руку, — а что случилось?

— Ой, Наташенька, такое несчастье! Коленька мой что-то приболел — вот, сидит тут у меня, такой бледненький, из школы отпросился… не знаю, наверное, что-то серьезное. Я бы хотела после обеда с ним к врачу сходить, а потом посидеть с ним — он же один, больной, не сможет дома. Наташенька, мне магазин не на кого оставить. А Витя…знаешь, ему не понравится, если я закроюсь. Может, ты сможешь подменить меня после обеда, до упора, пожалуйста, а? Наташенька, а я тебя подменю, когда скажешь! А то Виктория Петровна уехала, а до Ольки я не дозвонилась!

— Таня, я даже не знаю, что тебе сказать. Я, конечно, собиралась выходить на работу, но на следующей неделе, а сегодня… Ну, и не знаю — с одной-то рукой я много наторгую? А вдруг сопрут чего?

— Наташенька, если что, я расплачусь. Да и после ограбления теперь к нам милиция часто заходит. Пожалуйста, я тебя очень прошу!

Наташа вздохнула обреченно.

— Ладно. Во сколько ты хочешь уйти?

— В половину второго. Ты подойдешь, да?!

— Ладно.

— Ой, Наташенька, спасибо тебе ог…

Наташа положила трубку, прервав поток благодарности, и посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она, мягко говоря, не очень — подживающие ссадины, разбитая губа… Как выразился Паша с присущей ему тактичностью, «…тебя, Натаха, словно долго возили лицом по сельской местности!» Какая торговля — все покупатели разбегутся! Да, с макияжем придется повозиться — хватит ли еще тонального крема, чтобы все синяки и царапины замазать? А с губой что делать?

Едва она отошла от телефона, как он зазвонил снова — наверняка Таня что-то забыла или решила, что их разъединили. Но из трубки раздался скрипучий голос деда.

— Ну, здоровье-то как?

Вспомнив Надины слова о том, что дед в больнице плакал, а, следовательно, переживал за нее, Наташа постаралась говорить как можно дружелюбней, хотя ее неприязнь, усилившаяся после их ссоры, никуда не делась.

— Вроде бы все в порядке, зарастаю. Хорошо, что ты позвонил, я как раз собиралась сама (как не стыдно врать, Наташа!)

— А к врачу тебе когда?

— В понедельник. Но это так, осмотр, а гипс еще нескоро снимут. Так что я, деда Дима, пока еще однорукая.

— Ты уже ходишь, да?

— Конечно! Более того, я сейчас ухожу на работу.

— Уже?! Зачем! Или деньги кончились… так можно и занять у кого-нибудь… и Пашка твой…

— Нет, просто девчонка попросила подменить — у нее сынуля заболел.

Дед презрительно фыркнул в трубку.

— Ну и что, заболел!.. Что, кроме тебя некому? Пусть закрывают тогда! Тоже, оно конечно, на чужом горбу… только и рады… один раз пустишь — не слезут! Не ходи! Идти-то тебе так уж надо…

— Ничего, схожу, меня не убудет! И вообще, деда Дима, тут дальний расчет: девчонка эта в тесной дружбе с моим боссом, а босс ее сынулю на дух не переносит. Она павильон закроет, босс разозлится, сынулю ненароком прибьет или саму Таньку, босса, соответственно, за решетку засунут, павильон закроют — где мне тогда работать?

— Ничего я не понял… болтаешь что-то… язык у тебя как помело! — проворчал дед. — Ходить-то тебе так уж надо? Уже вон — доходилась! У матери твой-то сердце знаешь как прихватывало?! А все потому, что по ночам шляешься. Не те сейчас годы по ночам шляться! Вот уж при Иосифе Ви…

— Деда Дима, — перебила его Наташа, — только не надо лекций о светлом прошлом, я тебя умоляю!

— До скольких ты на работе-то будешь?

— Как обычно, до десяти. Да не волнуйся, ничего уже со мной не случится! Сколько можно, в конце концов…

— И раньше не придешь? До темени опять, да? А то я позвоню тебе вот, после десятито и проверю, что ты там опять удумала! Что, профурсетка-то твоя заходила?

— Надька что ли? — Наташа улыбнулась. — Да, вчера, так что я ей вдоволь на жизнь нажаловалась. Наверное, сегодня зайдет, жаль, меня не будет. Если вдруг позвонит, скажешь ей, что я на работе.

— С чего ей сюда звонить? А что Пашкато?

— Да ничего. Все время работать мешает, достал уже! Поскорей бы уже выздороветь, чтобы