Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

увернулся, и она вонзилась в одного из телохранителей. Тот как раз поднял голову, рассматривая висящие над площадью истребители, и игла вошла в слабо защищенное сочленение шлема и скафандра. Всплеснув руками, офицер покатился по алым ступеням. Его напарник моментально выхватил плазмомет и выстрелил в Старшего Отца. Заряд попал марагасцу в грудь, прожгя ее насквозь подобно раскаленному ядру. Это послужило сигналом. Захлопали выстрелы, и площадь утонула в багровых подтеках пламени. Огненные струи залили плотную массу марагасцев, обращая ее в пепел. Над площадью повис длинный протяжный крик боли и страха. Несчастные, поражаемые плазмой и лазерными импульсами, бросились бежать в разные стороны, сбивая и топча замешкавшихся. Смерть выкашивала марагасцев сотнями, проделывая в толпе широкие просеки. К избиению присоединились и истребители, залившие площадь раскаленными импульсами.

Негромко кашлянул Контроль. Я повернул голову. Доктор Олем, о существовании которого я, увлекшись зрелищем, позабыл, намеревался ударить меня. Без труда уклонившись, я обрушил кулак на его голову. Удар получился достаточно сильным, каким и должен был быть. Доктор лишился чувств, его тело обмякло и безвольно осело на парапет. Подскочивший ко мне телохранитель намеревался прикончить дерзкого литиня, но я жестом запретил ему делать это. Тогда офицер расстрелял пятерых Отцов, после чего, устроившись поудобнее на парапете, принялся расстреливать мечущихся внизу. Каждый выстрел, находивший одну, а то и несколько жертв, доставлял офицеру радость.

Не знаю точно, сколько продолжалось избиение, но оно было ужасным. Зеленая поверхность площади покрылась месивом изуродованных, разорванных на части тел. Я невольно подумал, хорошо, что на мне одет скафандр; в противном случае здесь можно было задохнуться от вони, издаваемой обожженной плотью. Я думал об этом спокойно, без намека на цинизм. Когда смерти много, она воспринимается обыденно. Куда труднее зарезать ножом одного, чем росчерком пера подписать приговор миллионам. Это даже не аксиома.

Солнце еще не успело спрятаться за горизонт, когда «Утренний свет», рванув землю ионными двигателями, прыгнул вверх и повис на орбите.

Я пил мелкими глотками чистый спирт и поглядывал на постанывающего доктора. Наконец тот соизволил прийти в себя и открыл глаза.

— С возвращением, док, — как можно дружелюбней сказал я.

— Подонок! — процедил в ответ Олем. Охая, он попытался подняться.

— Ну, не горячись, док! Ты же у нас психолог.

— У тебя патология.

— Какая? — живо поинтересовался я.

— Целый букет. Все, какие только можно придумать.

— Ты не прав, ох, как не прав! Я не страдаю клептоманией и не испытываю неодолимой тяги к животным. И у меня нет ни одной фобии. Я вообще не испытываю страха. У меня очень здоровая психика.

— Ты болен, — упрямо стоял на своем Олем.

— Не стоит повторять это слишком часто, док, — я продолжал улыбаться, — иначе это рискует превратиться в навязчивую идею.

Олему наконец удалось сесть.

— Как ты мог так поступить с этими людьми?

— А при чем здесь я? Стечение обстоятельств.

— Разве не ты создаешь эти обстоятельства?

— Что ты, док! Ты слишком высокого мнения обо мне. Я лишь скромный слуга их. Тебе налить?

— Хлебай сам!

— Пить в одиночку — неблагодарное дело, — заметил я, стараясь, чтоб моя фраза не звучала слишком нравоучительно.

Доктор проигнорировал мои слова.

— Где мы сейчас?

— А почему тебя это интересует?

— Я хочу вернуться на эту планету.

— Не советую, док.

— Я не боюсь этих людей. Они не желали мне вреда. Они хотели мира.

— А я вовсе и не думаю, что марагасцы захотят отомстить тебе.

— Тогда почему?

Я сладко чмокнул губами, втягивая в себя спирт. Он создавал иллюзию легкого опьянения.

— Жаль, док, что тебе не приходилось бывать в Японии, когда цветет сакура. Это незабываемое зрелище, достойное пера поэта. Но я подарю тебе другое. Ты увидишь, как распускается планета.

Олем вздрогнул.

— Что ты задумал, чудовище?

— Сейчас мы будем наслаждаться зрелищем цветущей планеты.

— Неужели ты осмелишься…

Я засмеялся, чувствуя, что мне приятен собственный цинизм.

— В чем дело, док? Относись к подобным вещам философски. Есть планета, нет… Одной больше, одной меньше. Какая разница! Если бы это хоть что-то меняло!

Доктор закипел от благородного негодования.

— Как ты можешь так рассуждать?!

— Как — так? Все просто, док. Иногда я испытываю желание полюбоваться распускающейся планетой. Наверно, это патология. В таком случае ты прав, у меня есть патология. Быть может, тебе следует заняться моим лечением?

— Если б у меня был нож, я бы тебя вылечил!

В голосе Олема звучала восхитительная ненависть.

— Спокойней, док, — посоветовал я, — иначе, неровен час, уподобишься своим пациентам. Ты готов?

— Я не буду на это смотреть.

— Будешь! — уверенно сказал я. — От такого зрелища невозможно отвернуться.

Коснувшись одной из вделанных в панель кнопок, я раздвинул защитные створки, открыв иллюминатор, о существовании которого доктор Олем и не подозревал.

— Смотри, док, какое красивое голубое яблочко. Сейчас я сдеру с него кожуру.

— Мерзавец! — заорал доктор и попытался броситься на меня. Я взглядом пригвоздил его к полу и заставил повернуться лицом к иллюминатору.

— Я убью тебя, подонок! Не хочу жить! Отпусти меня на планету!

Крики Олема начали раздражать меня, и я взглядом заткнул доктору рот.

— Я не потакаю самоубийцам, док. Если захочешь умереть, тебе придется подождать до Земли. Я хочу показать тебе свою Землю.

Доктор Олем не смог ответить, но его глаза говорили куда красноречивее слов. Не думаю, что у кого-нибудь хватило бы сил долго смотреть в эти глаза.

Я отвернулся. И представил неподвижные зрачки сотен и сотен тумаитов, нетерпеливо ожидающих у иллюминаторов обещанного им зрелища. Я был не вправе обманывать их ожидания. Они заслужили эту маленькую награду. Подняв с пола лежавший тут же шлем, я связался со старшим офицером Уртусом.

— Уртус?

— Да, капитан.

— Можешь начинать.

— Слушаюсь.

И смерть устремилась к планете. Накануне она забрала Гумия, сегодня ее ожидала невиданно богатая жатва. Столь обильная, что она даже не смела и мечтать о подобной. Смерть вырвалась из огромных жерл четырех дезинтеграторов и прыгнула на яркую обертку Марагаса.

И начался отсчет двадцати семи мгновений.

Первое… — Синий кружочек на черном грунте холста подернулся легкой дымкой. Она светлее тумана и выглядит вполне безобидно, не страшнее утренней влаги, оседающей в заболоченных низинах. И лишь я знаю всю бездонную глубину пришедшего ужаса. В это мгновение смертоносные лучи достигли поверхности планеты и пропели первый аккорд гимна смерти.

Второе… — Синее наливается зеленью. Это исчезает влага, заполнявшая русла рек и впадины озер. В это мгновение рыбы вдруг осознают, что есть смерть, и начинают плакать скользкими слезами. Они плачут недолго, миг рыбьей смерти краток.

Третье… — Синее исчезает совершенно, уступая зеленому. И