Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

В своей прошлой земной жизни я встречал исчезающе мало людей, способных вот так, без лишней позы, просто молча сделать правильную вещь и пойти себе дальше, не набивая задним числом цену своей доброте и не вывешивая собственное сияющее благородство на каждом встречном заборе. Обычно мне попадались совсем другие типажи: те, кто сперва совершал копеечное благодеяние, а потом долго, со вкусом и вдохновением рассказывал всем окружающим, как именно он пожертвовал собой и какой он, оказывается, потрясающий молодец. Или, что в моем кругу случалось ещё чаще, мне встречались те, кто вообще палец о палец не ударял ради других, зато говорил о высоких материях так много и громко, что рядом с ними от этого словесного елея буквально не хватало свежего воздуха. И вот здесь… Здесь, в пропахшей дерьмом, псиной и кровью пещере, с первых же дней нелюдимые Фэйа и Зэн умудрились впечатлить меня до самых печенок. Один не задумываясь полез под хлесткие удары надсмотрщика вместо меня, принимая чужую боль на свою спину, а другая не просто проявила деятельное сострадание сама, но и своим тихим авторитетом заставила всех остальных поступить точно так же. А ведь кто мы с Молдрой для них были в тот момент? Никто, пустые лица во тьме, опасные чужаки, мутные незнакомцы и просто случайный, бесполезный мусор, который рычащие псоглавцы только вчера вечером приволокли в их тесные, провонявшие безнадегой клетки.

Хотел я этого или нет, готов ли был взваливать на себя эту внезапную ответственность, но именно с той переломной ночи я начал намертво вписывать безымянных рабов во все свои дальнейшие, пока еще зыбкие планы. И, если быть до конца честным с самим собой, речь шла уже далеко не только о совместном побеге из-под плети Рваного Уха.

Потом, сливаясь в сплошное серое пятно, прошло несколько тяжелых дней, похожих друг на друга с такой издевательской, механической точностью, что от этой бесконечной петли в моих глазах действительно начал выцветать окружающий мир. Тупая мышечная боль, надрывная работа до кровавых мозолей, скудная, вяжущая рот еда, короткий, проваливающийся в темноту сон на голых досках, вездесущий запах каменной сырости, лающие окрики надзирателей, свист плети — и снова изматывающая работа по кругу. Назвать этот конвейер унижения полноценной жизнью у меня попросту не поворачивался пересохший язык, это было чистой воды биологическое существование, безвольное прозябание, медленное, методичное пережёвывание самого себя неумолимым подземным временем и неподъёмным трудом. Моя реальность будто разом утратила все яркие краски, сжавшись до размеров штрека, и стала похожа на пыльную массовку из старого, потертого кино про восстание Спартака, вот только в нашем сюжете не было ни грамма обещанной героики — мы навсегда застряли именно в той беспросветной части фильма, где зрителям крупным планом показывают адские каменоломни, ручьи едкого пота, забившуюся в легкие пыль и серые, одинаково равнодушные лица сломленных людей, давно переставших ждать милости и справедливости от кого бы то ни было.

На следующий день, окончательно смирившись с выработанным графиком, я добровольно и плотно взял на себя самую грязную, ломовую работу в бригаде — монотонную переноску отколотой Зэном породы в другие, заброшенные и более тёмные ответвления старой цвергской разработки. Как ни странно, именно этот добровольный статус вьючного мула парадоксальным образом давал мне некую иллюзию свободы перемещения по туннелям, драгоценное время спокойно подумать в одиночестве и, что гораздо важнее, время беспрепятственно медитировать, скрытно прогоняя потоки Ци через ноющие мышцы. Сгущающаяся по мере удаления от лагеря темнота не становилась для меня серьёзной помехой, так как своды и стены здесь густо, пятнами поросли тускло светящимся синеватым мхом, дававшим ровно столько освещения, чтобы не разбить лоб о случайный выступ. Конечно, мелких деталей рельефа при таком призрачном болотном сиянии было почти не разобрать, книгу в этом мраке не почитаешь и никакую тонкую работу пальцами не сделаешь, но дорогу под ногами я видел вполне отчетливо и ясно понимал, что именно находится вокруг меня в радиусе десятка шагов, а большего для моих целей пока и не требовалось.

Опустошив в очередной, сто первый за сегодня раз свои тяжёлые вёдра, я позволил себе короткий, украденный у стаи отдых и с облегчением привалился горячей влажной спиной к холодной неровной стене глухого штрека, прислушиваясь к гулу крови в ушах. За эти изматывающие дни, таская камни туда-сюда, я успел подметить одну крайне важную, стратегическую деталь. Кинокефалы довольно часто менялись, но никто из них до одури не любил слепые зоны и очень неохотно, с явной опаской лез без зажженных факелов в покинутые, тёмные ответвления шахт. Даже самые свирепые надзиратели, чья прямая работа вроде бы как раз и заключалась в том, чтобы непрерывно, с кнутом в лапе присматривать за копошащимися в пыли невольниками, предпочитали жаться к свету факелов или вовсе, часто оставляя рабов предоставленными самим себе на довольно продолжительное время. Судя по их неуверенным движениям и нервному принюхиванию, в плотном подземном сумраке эти прирожденные охотники видели даже хуже обычных людей, и это слабое место было уже не просто любопытным биологическим наблюдением, а почти готовой, жирной строкой в моем будущем плане побега.

Пользуясь этой спасительной передышкой во мраке, я прикрыл глаза и привычно погрузился в глубокую медитацию, жадно, словно губка, втягивая рассеянную в спертом воздухе природную Ци всем своим естеством. Это был ещё один неоценимый, жизненно важный бонус, который дала мне самостоятельно, через боль и ошибки освоенная системная техника. В моем внутреннем зрении духовная энергия выглядела как рой медленно кружащихся золотистых, светящихся, едва заметных пылинок. Они мягко впитывались в мой измученный организм, без следа растворялись в грязной коже, проникали глубоко в напряженные мышцы и сливались с прерывистым дыханием, оставляя после себя крошечные, обжигающе-холодные частицы чистой энергии, которые тут же устремлялись в открытые меридианы уже знакомым, пульсирующим и плотным движением. Я аккуратно, концентрируясь на каждом ударе сердца, проделал десять полных циклов поглощения, совершенно не торопясь и разумно не пытаясь жадно выжать из пространства больше, чем способны были безопасно удержать мои каналы, а затем плавным усилием воли прервал медитацию, поднял пустые ведра и снова, шаркая подошвами, пошёл за новой порцией камней, которые к тому времени уже наверняка успели нарубить безмолвные Фэйа и Зэн. Так, сливаясь в бесконечную серую ленту, и тянулись мои новые дни — в тупой звериной работе, ноющей боли, слишком коротких передышках и этих бесценных, воровски украденных минутах звенящей внутренней тишины.

И вот однажды, возвращаясь с очередной отгрузки, я остановился посреди прохода так