Калибр - Андрей Северцев

— поверочная, которую оставят при мастерской. К сроку предписание просило сотню. В начале декабря из первых восьми образцов чистое поле дала одна панорама, и та плыла; теперь отбор, отжиг, рука мастера и единая приёмка вернули в строй все двадцать исправных корпусов первой партии.

Эти девятнадцать поедут не на полку. Под Двинском орудия стояли за гребнем, и наводчикам нужно было удержать установку, которую передавал вынесенный вперёд наблюдатель, не выкатывая пушку под чужой огонь. Девятнадцать панорам — девятнадцать расчётов, которым не придётся для этого высовывать орудие. Хабаров уложил их сам, проложил ветошью и стружкой, заколотил ящик и надписал.

* * *

Всё, что уходило с завода, шло через задний приёмный двор: там стояли платформенные весы, там грузили на подводы, там в книгу вписывали вес и счёт мест, и оттуда уже везли на станцию.

Хабаров привёз свой ящик туда сам, на ручной тележке, не доверив возчику. За окнами недели повернуло на январь: отгремело Рождество, год сменился, пока стекло отстаивалось в печи, и мороз стоял теперь сухой, крепкий, с визгом под полозом.

Хозяином двора была не казна. У весов толклись брюхановские возчики, под навесом грелись у жаровни сменные, в крытой будке весовщик вёл книгу: что въехало, что выехало, сколько весит, за кем числится. Перед Хабаровым взвешивали чужой воз — патронные цинки под рогожей; весовщик качнул коромысло, скинул на счётах, бросил мелом число на боковину и махнул: проезжай. Без книги, без подписи мимо будки не проезжал никто, и казённый орёл на ящике тут не весил, пока вес не лёг в строку, а строку не заверили. Хабаров вкатил тележку в очередь и стал ждать, как ждали все.

Брюханов был на дворе, у весов, — грузный, широкий, занимавший место за двоих. Глаза, маленькие и цепкие, не отдыхали ни на миг: считали. Завидев тележку и на ней казённый ящик с орлом и хабаровской надписью, он пошёл навстречу, раскинув руки, будто к родне.

— Сергей Петрович! Голубчик! — Голос у него был громкий, на весь двор, и масленый, как всегда. — Это что же, поехало ваше стёклышко? Дошло дело до ума? Ну, дай вам бог, дай вам бог. Для победы ведь стараемся, для отечества, не для себя.

Он не ждал ответа — сыпал словами и за это время успел хлопнуть возчика по плечу, велев бережнее принимать ящик, сам качнул его на весах, прикинул ладонью. Цепкий взгляд скользнул по надписи и числу мест.

— Девятнадцать, стало быть. — Сказано было вскользь, между прибаутками, но цифру он снял с ящика мгновенно и в уме положил. — Девятнадцать труб в первой подаче. Малая толика, а почин. Большому делу почин.

Он отступил, заложил большие пальцы за жилет, нашёл тяжёлую часовую цепь и стал перебирать её звено за звеном, неспешно. Цепкие глаза оставили ящик и легли на Хабарова.

— Дело-то большое, Сергей Петрович, не по плечу одному человеку, хоть бы и такому золотому, как вы, — заговорил он мягче, доверительнее, придвинувшись. — Вы прикиньте сами, по-хозяйски. Отбор поставить, мастера свести, приёмку держать — это ваше, тут вам цены нет, тут вы голова. А возить? А поставку держать? А чтоб со станции вагон вовремя, чтоб солома, чтоб тара, чтоб бумага в округе в струнку? Это уж моё. У меня двор, у меня возчики, у меня и в округе всё схожено, не первый год. Снимите вы с себя эту тяготу, отдайте мне. Я вам прицельное дело так поставлю — повезу, припасу, в округе улажу, — а вы знай наводите. И поедет ваша сотня к сроку, и сверх сотни поедет.

Хабаров молчал, и Брюханов прочёл молчание по-своему — как щель, в которую пора вложить главное. Цепь в его пальцах замерла.

— Вы ведь стеклом сидите, голубчик. — Он придвинулся, понизил голос до доверительного. — Я знаю, не таитесь. Прислали вам ящик-другой, вы из него по зёрнышку выбираете, а ящик уж пустеет. А казённой присылки ждать — придёт раз в полгода, и опять дрянь. А у меня стёклышко сыщется. И в Москве у торговцев приборами свои люди, и рижские склады война растрясла — там довоенное с бирками по рукам ходит, я наперечёт помню. Навезу возами, выбирай не хочу. Вам бы порядок да приёмку, а сырьё уж моя печаль. С таким припасом вы и две сотни к сроку наведёте, и округ вам поклонится.

Вот оно и легло, ради чего заведена была вся речь про тару да возку. Хабаров считал и это, быстро, по выучке. Брюханов не врал: ходы у него были, и стекло он достанет там, где казна руками разведёт, в том и вся сила оборота. С его возами лоток не встанет на третьем дне; пойдёт сырьё — пойдёт и сотня, и срок закроется. Холодная половина видела это до цифры. И так же ясно видела другую, оборотную: стекло Брюханово, возка Брюханова, склад Брюханов, и не приёмщик станет решать, сколько наводить и когда, а тот, чьим стеклом наведено. Тара, наряд, округ — всё сходилось к нему. Останется приёмщику чистая камора и то стекло, которое привезут, — когда привезут и сколько привезут. Дело, едва встав на ноги, сменит хозяина тихо, через сырьё, без единой бумаги. Сотня поедет к сроку. И будет та сотня не его.

Он знал и ту цифру, какой Брюханов не называл. Видел уже, как этот человек берёт дело «себе на заботу»: как задушили механическую Зыкова, сняв подводы, кокс и заказы; как отдельный зыковский лот держали на весах, подводах и в бумаге, пока сорванный срок не лёг на Хабарова. Навезёт Брюханов стекла — а после раз недовезёт к нужному дню, и сорванный срок ляжет на приёмщика; и цену поставит, и цена пойдёт вверх, как идёт она у всякого, кто один держит кран. Это он считал тоже, и тут счёт сходился всего быстрее.

— Дело казённое, Кузьма Саввич, — сказал он ровно, как говорят старшему чужого ведомства. — Идёт через приёмку и через наряд. Возите вы и нынче, по своему подряду. А прицельное держать буду я, при заводе.

Брюханов не насупился и голоса не повысил. Он заулыбался шире прежнего, и цепь в пальцах пошла быстрее.

— При заводе. Ну-ну. — Он покивал благодушно, как кивают ребёнку на милую глупость. — Только завод-то, голубчик, под округом ходит, а округ над вашим прицельным уже надзор ставит, по форме. Бумага была, я слыхал.