Калибр - Андрей Северцев

— Он наклонился ближе, и масло в голосе на миг отвердело. — А в округе кого слушают? Меня и слушают, я там двадцать лет вась-вась. Со мною оно вернее: округ вам не указ, я улажу. А порознь… — Он не договорил, развёл руками и опять заулыбался, хлопнул в ладоши, подзывая возчика. — Да что мы о худом! Поехало дело, и слава богу. Для победы ведь.

Хабаров стоял на морозе. Злости не было — был тот холодок, что пришёл ещё в декабре со стороны станции и с тех пор не уходил: слух, будто приёмщика думают перевести, пока наверху не разобрались с его осенними бумагами. Но про надзор и про округ Брюханов обронил так легко и так кстати, что было ясно одно: эту музыку он слышит лучше Хабарова и под неё уже пляшет.

И не давил больше, не торговался, — в том и был самый холод. Он мог ждать. Хабаров держал что мог: приёмку, наряд, своё «нет»; панорамы шли пока под казённой пломбой. Надолго ли, не он решал.

Возчики вынесли ящик, обложили соломой. Одна панорама не пошла в ящик — поверочная, по которой мастер правил, а Хабаров принимал остальные; её он вёз обратно к себе. Брюханов углядел её под ветошью и взял прежде, чем Хабаров успел придержать, — как берут с прилавка свой товар.

— Это оно и есть? Дай-ка глянуть, голубчик, что за чудо.

Он склонился к окуляру, неловко, не зная хвата, повёл панораму по двору и поймал ту же котельную за валом.

Хабаров ждал, что в чужих руках стекло его выдаст: дрогнет, поплывёт навершие серым мазком, как плыло в декабре. Не выдало. Перекрестие легло на чёрное навершие верно и чисто, так же, как ложилось под его собственной рукой.

Брюханов охнул, огладил латунь ладонью, любовно, прежде чем вернуть.

— Ишь ты, кладёт ровнёхонько. Наше дело, Сергей Петрович. Наше выходит дело, большое.

Хабаров принял панораму назад — поверочную, единственную, что осталась при нём. Прочие уже шли со двора: возы провизжали полозьями по сухому снегу и увозили к слепым батареям под Двинск девятнадцать панорам, принятых им по журналу и выверенных мастером до последней нити. На передке передней подводы, поверх соломы, ехал отправочный наряд, и в графе, где значилось, кто принял к отправке казённое прицельное дело и кто его повёз, стояла размашистая, с росчерком, рука Брюханова.

Глава 21

«Чужие лавры»

Принятое за утро стекло старик подавал из своего лотка, а Хабаров считал по одному куску на просвет — сводил, сколько за смену вышло годного. За стеной ровно тянули трансмиссии, из цеха несло горелым маслом и окалиной. Считалось хорошо: ещё недавно из восьми кусков годным выходил один, а нынче годных набрался двадцать один, и лоток стоял почти полный. За зиму счёт перевернулся.

Вестовой принёс с округа мёрзлую папку — бумаги по приёмке, что его касались. Хабаров разбирал их у стойки, не снимая шинели: наряды, требования, отношение по инструментальной части. Сводка с Двинского направления лежала третьей — серый листок в восемь строк писарского почерка, на которых Хабаров и остановился.

Батареи под высотой месяц не могли достать немецкую батарею за гребнем. Клали снаряд за снарядом в снег перед высотой, а немец сверху видел всё и клал по живому. Теперь глаз появился — не над гребнем, а у самого орудия. Панорама позволила держать переданное направление с закрытой позиции, не выкатывая пушку под ответный огонь; наблюдатель дал установку и поправку, наводчики выправили орудия по вспомогательной точке и с третьей очереди накрыли ту батарею. За гребнем замолчало.

Восемь строк, и ни одного имени — ни того, кто навёл там, ни того, кто свёл прицелы здесь. Хабаров дочитал и не сразу опустил бумагу. Внизу стоял номер январской отправочной ведомости — той, по которой девятнадцать панорам ушли со двора санным обозом. Как его стекло стоит в чужой руке, он до нынешнего дня видел один раз — на приёмном дворе, у Брюханова. Теперь чужих рук были десятки: наводчики, которых он не знал и не узнает. За восемью строками стоял тот гребень, и окопы под ним, и пехота, что месяц лежала под немецким огнём, — и отдышалась. Всё это свела его мера: чужими руками, за семьсот вёрст, стеклом, выбранным из отброса. Стекло его держало в любой руке. В этом была вся радость.

Другая половина головы грелась этим тихо и коротко. Холодная уже искала в листке слабое место и не находила: сводка была казённая, безличная, шла через тот же округ, что правил на заводе всем, и добрая весть с фронта пришла к нему чужой рукой, как приходило тут всё.

— Сергей Петрович.

Сёмка стоял в дверях приёмки с лотком — конопатый, в саже по локоть, обожжённые у печи пальцы прятать давно бросил. Голос у него ещё срывался по-мальчишечьи.

— С третьей печи, закалка. Сорок штук, все под мерку. Считал дважды. — Он вынул из кармана часы, глянул и спрятал.

Хабаров пропустил через ладонь верхний ряд, приложил скобу к одной, к другой: калка легла ровно, зазор не ушёл.

— Худое, Сергей Петрович? — Сёмка косился на серый листок в его руке.

— Доброе. Наши под Двинском пристрелялись. — Он и сам не думал, что скажет. — По нашим панорамам. Из-за гребня не доставали — теперь достали.

Мальчишка посветлел, зашевелил губами — считал по обыкновению разом вслух и про себя.

— Значит, дошли наши стёкла. И бьют. — Он выговорил это так, будто сам стоял у той пушки. — Часы не врут, а стёкла и подавно.

— А нас там поминают? — Сёмка кивнул на листок. — Кто свёл. Вас, поди.

— Никого, — сказал Хабаров. — Сводка казённая, имён в ней не пишут.

Мальчишка пожал плечом.

— Ну и пусть. Мы-то знаем, чьи стёкла. — Он помолчал, будто складывал в уме. — Пущай там свои строчки считают, а мы своё сочтём.

— А коли бьют — ещё запросят, — прибавил он, загибая пальцы, отставив лоток. — Стало, и работы прибудет. Это ничего, Сергей Петрович, что руки жжёт. Это хорошо.

— Прибудет. — Хабаров вернул лоток. — Печь держи ровно, не гони. Ступай.

Сёмка ушёл к своей печи так же ходко, как пришёл.

Под сводкой в папке лежала вторая бумага из округа, иного веса. Хабарову предписывалось к полудню быть в