Калибр - Андрей Северцев

Мастер потёр большим пальцем одну из пластинок.

— Пока лента шла, кто её по одной мерил? На глаз ровная.

— Теперь станете мерить.

Оснастку выправили, а Хабаров оставил при ней проходное и непроходное лекала для приёмки. Пока правили, инструментальщик ловил кромку на просвет, Хабаров принимал. Свет в щели видел каждый; спорить тут было не с чем — проходит или нет, годно или брак. К вечеру несколько поперечин подряд легли в одну меру, и первая собранная с ними полоса прошла ладонь без слабины, гнездо к гнезду.

Оставался наконечник — латунная оковка на вводном конце, чтобы лента входила в приёмник не махрясь. Наконечники гнули на глаз: один входил прямо, другой болтался и в подаче тянул ленту в сторону. Инструментальщик предложил простую оправку; Хабаров проверил первый загиб по образцу и внёс размер в запись. Полосу стали закладывать в оправку и гнуть по ней одной, для всех рук одинаково. Первый наконечник вошёл без качки и не повёл край ленты. Мастер пошатал его двумя пальцами, потом взял прежний; тот отозвался в руке мелким люфтом. Оба он положил на стол рядом, не споря.

Дальше был холст. Хабаров вместе с мастером прошёл на склад, где кипами лежала подрядная холстина, распорол одну, вторую, третью. Внешние слои подсохли, внутри ткань оставалась сырой, отдавала погребом и слежалась в кипе. Запах был тот же, что стоял от сопревшей ленты под гребнем, только здесь беда ещё лежала целой кипой и числилась годным материалом. Мастер смял край в кулаке, отпустил и покачал головой: один отрез расправился, другой остался складкой. Такая холстина в работе сядет неодинаково, а после сырой ночи поведёт гнёзда, сколько поперечину в размер ни ставь. Для контрольной партии Хабаров потребовал иной порядок: кипы раскатать, досушить до одного состояния, проклеить одинаково и снова высушить; то, что и после этого не удержит меру, отложить и занести в брак.

Мастер потемнел.

— Целую партию — в брак? — Он смотрел на подпоручика, как на человека, что сам не знает, чего просит. — Наряд не ждёт, ваше благородие. Начальство спросит выработку, а у меня этак чуть не половина холста в отход уйдёт. Холст казна прислала, каков есть. Другого не будет.

— Для контрольной партии сырой холст не приму, — сказал Хабаров. — За её задержку и заключение отвечу я. Что делать со всей складской партией, решит заводоуправление по результату.

Пустую ленту собирали руками, и натяг у каждой работницы выходил свой: одна брала туже, другая слабее, отчего гнёзда шли неровно. Для контрольной партии Хабаров потребовал вести всю длину в одном натяге, по одной оснастке, и через равные промежутки проверять мерной оправкой. Работницы поворчали: по-старому выходило быстрее, новая мера сбивала руку. Мастер записал порядок в сменный лист и сам прошёл первую полосу от начала до конца. На первых аршинах он дважды останавливал работницу и поправлял натяг; дальше рука у неё легла ровнее. Патронами ленту должны были снарядить позже, после промера и влажной выдержки.

Пока держали контрольную партию, выработка мастерской снизилась. Отложенный холст в наряд не шёл; в заводоуправление легла цифра ниже прошлой. Для округа получалась удобная запись: приёмщик задерживает сдачу. Хабаров занёс в журнал номера кип, порядок сушки и проклейки, результаты промера. Неисправную партию он всё равно не подпишет.

Не первый месяц он вбивал в этот завод одно и то же — на затворах, на прицельных колодках, на панорамном стекле: один удачный экземпляр ничего не решает, порядок должен дать тот же результат и следующей сменой, и на следующей партии. Лента была последней вещью, до которой у него дошли руки, и первой, с которой всё началось.

Первый день ушёл на оснастку. На второй вдоль стены висела раскатанная холстина, а на столах лежали пробные полосы с бумажными номерами кип. У каждой полосы мастер оставлял три промера — у начала, у сотого гнезда и перед концом, чтобы натяг не уползал по длине. Ещё утром он спорил о выработке; к вечеру уже сам откладывал всё, что не проходило оправку, и требовал следующую полосу.

К исходу третьего дня была готова первая малая партия пустых лент: холст досушен и проклеен одинаково, поперечины приняты по образцу, наконечники — по оправке, натяг проверен по длине. Хабаров взял одну ленту со стола, пропустил через ладонь всю, от конца до конца, как под колесом тогда перебирал сопревшую. Гнёзда сидели в шаг, палец нигде не притормаживал. Двести пятьдесят, и ни одного, что «поехало». На ощупь выходило верно. Ладонь, однако, не приёмка; проверить предстояло и сыростью, и боем.

Две обычные пустые ленты и две исправленные уложили между мокрыми рогожами на одинаковый срок, потом вынесли под навес на ночной мороз. Утром дали холсту отойти ровно настолько, чтобы он снова гнулся, и прошли гнёзда мерной оправкой. В обычных шаг поплыл в нескольких местах; исправленные удержали меру от конца до конца. Мастер промерил их вместе с Хабаровым и расписался в журнале. Только после повторной приёмки контрольные ленты снарядили патронами.

* * *

На заводском стрельбище «максим» стоял на станке, кожух налит водой, лента заправлена — одна из тех, что прошли влажную выдержку: холст проклеен, поперечины в размер, шаг ровный по всей длине. За рукоятки сел приёмщик, пожилой пулемётчик из отставных унтеров. Он завёл конец не спеша, огладил ленту, прощупал первые гнёзда пальцем.

— На службе у меня такая лента задержку за задержкой давала, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — Сопреет, гнездо поедет — патрон сядет косо, и стой под огнём, выбивай перекос. Пока выбьешь — тебя и накрыли. — Он приладил приёмник, тронул рукоятку. — Она у меня справная. А лента подводит.

Она. Хабаров услышал в этом слове то же, что тогда на опушке. У пулемётчика машина была живой, как у Сошникова.

Мишеней он не смотрел. Он смотрел, как лента идёт в приёмник справа, гнездо за гнездом, как замок выхватывает из гнезда патрон и уводит его вниз, к стволу. Пулемётчик дал первую очередь, короткую, пристрелочную. Лента пошла.

— Считай вслух, — велел он.

— Полста… сотня… — Приёмщик давал короткие очереди и вёл счёт между ними. Лента шла ровно, не тянула, не садилась.

На сотом гнезде — там, где под гребнем захлебнулась у Сошникова, — Хабаров поймал себя, что не дышит. Сотое прошло приёмник ровно, замок взял патрон без перекоса. Прошло полтораста. Две сотни. Две с