Калибр - Андрей Северцев

Пар шёл с кожуха. Приёмщик снял руки с рукояток, оглядел пустую ленту от конца до конца, будто искал подвох.

— Ни одной, — сказал он и сам будто не поверил. — Ни одной задержки, ваше благородие. Чисто вся прошла. Я на такой сроду чистой не стрелял.

Одна чистая лента ещё ничего не значила. Могла машина взять ладно, мог патрон лечь удачно, — случай он в расчёт не пускал. Он велел заправить вторую из пары, что ночевала между мокрыми рогожами, потом две сухие из той же партии. Приёмщик стрелял, Хабаров считал гнёзда глазом; последнюю взяли из короба наугад, со дна. Все четыре вышли до конца без задержки. Одна могла оказаться случаем; четыре подряд, две после влажной выдержки, давали основание принять эту партию.

Двести пятьдесят гнёзд — и ни одного поведённого. Под Львовом он мог только найти брак в готовой ленте. Теперь мог не пропустить его в партию. Он постоял у смолкшей машины дольше, чем было нужно. Завод за эти месяцы отучил его радоваться первой удаче и верить числу, пока оно не повторилось. Теперь основание для заключения было.

Он не окликнул никого, не послал за начальством с докладом. Стоял у пулемёта и держал в руках отстрелянную ленту, лёгкую, пустую, пахнущую порохом и разогретой латунью. Под тем же небом Сошников чистил свою голубушку и не знал ещё, что лента к ней идёт иная. Скоро узнает.

По акту четырёх проб заводоуправление разрешило применить записанный порядок к первой расширенной партии ближайшего наряда. У рабочих мест оставили лекала и образцы; номера кип и результаты промера шли в журнал. Первые короба, принятые по этому порядку, пошли на укладку. Ввечеру Хабаров сел и написал Сошникову — коротко, как умел, по существу. Не «потерпи, налажу», как поначалу не выходило, а «первую партию приняли». Гнездо в гнездо, холст высушен и проклеен одинаково; после влажной выдержки мера осталась, четыре ленты прошли чисто. Такая должна держать. Береги себя, Игнат. За Прошку — и я помню.

* * *

Предписание пришло через три дня, почтой округа. Вестовой подал пакет у той же стойки, где он читал письмо Сошникова. Вверху стоял угловой штамп окружного артиллерийского управления; внизу — подпись его начальника и скрепа делопроизводителя. Гладкий писарский почерк, ровные строки, ни одной корявой — как в том представлении, что Вельяминов вязал коленкоровой тесёмкой. Подпоручика Хабарова, младшего военного приёмщика, откомандировать из распоряжения завода в распоряжение штаба армии, на театр военных действий, для обследования отказов оружия, патронных лент и оптических приборов в боевых условиях. К исполнению немедленно.

Приёмщик был нужен на фронте — правда. И дело на заводе уже не держалось на одной его руке: журнал заполнен, образцы оставлены, люди знали порядок. Такую правду округ мог положить в основание перевода без единой натяжки. Неправда начиналась только там, где из неё выходило, будто Хабаров здесь больше не нужен.

Он сам дал для этого основание. Ленту, оптику, затворы он поставил под меру — и теперь всё это могли продолжить без него. Не так легко и не так скоро, как выходило на бумаге, но могли. Оспаривать предписание было трудно: оно не перечёркивало его работу, а ссылалось на неё.

Он и вправду оставлял дело на ходу. Порядок ещё требовал надзора, мог снова расползтись от первой спешки, но продолжить его уже можно было по записи и образцу. Следующий приёмщик мог взять тот же журнал, те же лекала и проверить себя той же мерой.

К вечеру Хабаров сдал старшему приёмщику по описи журнал, контрольные ленты и текущие наряды; двадцатую поверочную панораму записали за приёмкой, но оставили у оптического мастера под прежним номером. У старика уже стояли двое из инструментальной. Один держал оправу слишком крепко, и старик молча стукнул его по пальцам; другой учился брать стекло только за ребро. Работа шла медленнее, зато уже не одной стариковской рукой. Его право задерживать именованные партии кончалось с откомандированием. В дорогу ему выдали отдельный походный набор скоб и лекал для осмотра оружия в частях.

Бумага шла из окружного артиллерийского управления. Вельяминову и Брюханову не требовалось в ней называться: основание было правдивым — приёмщик нужен на фронте. Всё в ней было верно, кроме вывода. Внизу стояли число и «к исполнению немедленно». Не срок, не угроза, не слух. Подписано.

Оспорить её он мог только через генерала с Литейного, которому уже писал. Письмо молчало. Ответ, если и придёт, придёт нескоро; а росчерк округа уже лежал на стойке. Хабаров напишет снова, теперь с дороги, полевой почтой. Но эшелон уйдёт раньше всякого ответа.

Ввечеру на разъезде за корпусами грузили состав. На запад, к фронту, шло заводское: винтовки в ящиках, части к «максимам» и лента — его лента, партиями, в заколоченных коробах с чёрным трафаретом. Он стоял у платформы с предписанием во внутреннем кармане шинели, у сердца, где прежний хозяин этого тела носил когда-то своё, и смотрел, как короба таскают в вагон.

Один короб стоял ещё открытый. Хабаров вынул конец ленты, пропустил сквозь ладонь — гнездо за гнездом, как под колесом на опушке. Палец нигде не притормаживал. Он уложил конец обратно. Короб заколотили и подняли следом.

Эшелон уходил в ночь, на запад, туда, откуда писал Сошников. Лента, которую он выправил, шла впереди него на войну, откуда его вынесло контуженым. К утру по тем же рельсам повезут и его.

Глава 23

«Поздно»

Германец бил по площадям — лениво, вразброс, будто отмечал ход времени. Хабаров не желая считал промежутки. Между разрывами ложилось то сорок секунд, то минута с лишним, и в этот зазор ход сообщения выпускал людей по одному, перебежкой, пригибаясь под мёрзлым бруствером. Его провели тем же зазором. Снег в траншее был убит до жёлтого льда, стенки оплыли в оттепель и подмёрзли снова, коростой; пахло дымом, карболкой и слежавшимся человеческим теплом — запахом позиции, что стоит тут не первую неделю.

Семьсот вёрст его везли следом за лентой. В штабе армии его не знали. Предписание прочли, сверили чин и выдали временное направление — до окончательного назначения пройти по нескольким пулемётным гнёздам одной из дивизий, где как раз получали новую тульскую партию, поглядеть, как ложится лента, собрать отказы. Ни команды ему, ни спроса с него: дали связного и дорогу вперёд, к своему же товару.