Калибр - Андрей Северцев

class="p1">Оттуда повезли дальше, вперёд. Он сошёл на разъезде без имени, в снег, в тот же ровный гул, от которого его когда-то вынесло контуженым под Львовом. Гул был прежний, будто и не смолкал всё это время, — ждал. Привезла его обратно та бумага у сердца.

Его вёл связной пулемётной команды, молчаливый, в задубелой шинели, знавший ходы, как тропу к своему двору. С утра шли по гнёздам, от одного к другому: Хабаров глядел ленту, спрашивал, связной вёл дальше. Одного унтера он искал по имени. Часть, где тот служил, он знал с осени — по обратному адресу полевой почты, куда слал ответ на письмо. Шли ходом сообщения — в рост, где можно, пригнувшись, где бруствер оседал. Мимо тянулись ниши, землянки под накатом, спящие вповалку, остывшая кухня, двое санитаров с кем-то на носилках. На подпоручика никто не глядел дважды. Столичная шинель, ещё хранившая заводскую пыль, тут не значила ничего; тут мерили короче — стрелок или обуза, жив или нет.

Тело само приседало на каждый близкий разрыв — он его не унимал. Хабаров отмечал, где накат в одно бревно и навесного огня не выдержит, сколько людей в траншее, сколько шагов до немецкой стороны.

Связной довёл его до конца хода и мотнул подбородком: тут. Пулемётное гнездо сидело в изломе траншеи, у самого выхода к проволоке: подрытая ниша, накат из мёрзлых брёвен в два ряда, амбразура заложена мешками с землёй. «Максим» стоял на низком станке, дулом в бойницу, укрытый до кожуха рядном от снега. Хозяин гнезда сидел к нему боком на патронном ящике и делал то, что делал всегда, — возился с лентой.

Хабаров узнал его прежде, чем тот поднял голову. Невысокий, кряжистый, в заскорузлой шинели не по росту; льняная прядь из-под шапки, светлые глаза. Полгода с лишком и семьсот вёрст, а руки те же — толстые, в ссадинах, двигались бережно.

— Сошников, — окликнул он не сразу.

Унтер обернулся. Узнавал он медленно, снизу вверх, как поднимают тяжёлое; потом что-то в лице сошлось, и оно дрогнуло навстречу. У Хабарова перехватило горло. И тут же глаз, против воли, потянулся к ленте у него на колене — новой, под чёрным клеймом. Своей. Сошников придерживал её ладонью, опасливо — вещь, которой ещё не решились верить.

— Вашбродь. — Он поднялся, обтёр ладонь о полу шинели, будто собрался здороваться, и не решился, только вытянулся. — Вы. Господь привёл.

— Письмо твоё до меня дошло, — сказал Хабаров. — Я на него ответил. А после и сам… следом за ответом.

— Дошёл и ваш ответ, вашбродь. Мне его фельдшер читал, два раза. — Сошников качнул подбородком в сторону «максима», и под глуховатостью в голосе проступило смущённое, почти виноватое. — Вы отписали — налажено. Что теперь она в меру. Я и ленту новую получил, с обозом, в коробах. Только я её ещё это… — Он повёл рукой, ища слово, не нашёл и просто взялся за конец ленты, лежавший у него на колене. — Не пробовал. В деле-то.

Получил и не пробовал. Верить ленте его отучили — не первый год на той, сопревшей, отучал исправно.

Хабаров опустился на корточки у ящика, как тогда рядом с ним на опушке. Провёл ленту сквозь ладонь, задержался на нескольких гнёздах. Патроны сидели одинаково, не гуляли и выходили с одним усилием. На коробе стоял номер первой расширенной партии. Здесь, в мёрзлой нише, лента лежала так, как должна была лежать по оставленной на заводе мере.

— Эту делали как надо, — сказал он. — Гнездо к гнезду, в размер. Ей верить можно.

Сошников взял ленту обеими руками, как тогда, брал сопревшую. Провёл большим пальцем — проверял на ощупь то, чего не умел проверить глазом.

— Вы тогда сказали — не верь ей, вашбродь. Той. — Он не поднимал глаз от ленты. — А этой, стало быть, можно?

— Этой можно.

Унтер помолчал, переваривая, как переваривал всё, — не спеша, всем телом. Потом вытянул из-за ворота шнурок с помятой медной гильзой, потёр её большим пальцем, как трут образок, и упрятал за пазуху. За кого гильза — он и тогда не сказал, а Хабаров не спросил и теперь.

Сошников повёл рукой на «максим», будто представлял живого.

— Эту мне дали заместо той, что в болотах осталась. Осенью, как отходили, увязла на гати, я её и утопил — с передком, с водой, со всем. — Он сказал это без жалобы, как говорят о покойнике, которого честно схоронили. — Эта справная. Я её перебрал всю, до винтика. Кожух вот только сочится помалу: набивку на морозе потянуло, подтянул, а капля остаётся. Зимой с водой беда, вашбродь. Нальёшь — стынет; стрелять начнёшь — кипит и вон паром. Меж боями сливаем в котелки да фляги расчёта, а первую флягу за пазухой грею, чтоб не льдом её пускать.

Он говорил о машине обстоятельно, как о хозяйстве, и Хабаров слушал не перебивая. Унтер знал её руками и телом: полтора года вёл машину там, где заводской приёмщик свёл бы всё к записи и мере. Знание было иное, но не меньшее.

— На заводе, стало быть, похлопотали, — сказал Сошников. — И про винтовки, и вот про ленту. Кто-то, видать, свой у нас там завёлся. — Он глянул искоса, коротко, и в этом взгляде было то, чего он не умел выговорить. — Я так и думал, вашбродь: раз вы тогда враз углядели, чего наши не видали, стало быть, и сладите. Сладили.

Сказать на это было нечего. Обет, что стоял между ними невыговоренным ещё на опушке, лежал теперь заправленный в короб под чёрным клеймом; произносить его вслух было незачем.

— А к нам вы надолго ли, вашбродь? — спросил Сошников. — По ленте, что ли, прислали — глядеть, как она в деле?

Хабаров помолчал. Срока ему не назвали, приказа возвращаться не дали.

— Погляжу пока, как в деле, — сказал он.

Это было правдой, и правды этой хватало.

Второй номер сидел рядом, в нише, спиной к накату — молодой, безусый ещё, скулы обморожены в багрянец. Он не возился ни с чем; он спал сидя и во сне жевал губами, и просыпался от каждого близкого разрыва, вскидывался, находил глазами Сошникова и, увидев, что тот спокоен, засыпал опять.

— Ленту подаёт исправно, — сказал Сошников, поймав взгляд Хабарова. — Молодой, а ровно подаёт. Гринько.