Калибр - Андрей Северцев

Он достал из ниши котелок, плеснул в него тёплой воды из фляги, что грел за пазухой, отломил половину сухаря и подвинул Хабарову — не спрашивая, по тому неписаному закону, по которому на войне делятся последним. Хабаров взял. Тогда, на опушке, ему так же, не глядя, сунули котелок у чужого костра; он ел, не разбирая вкуса, благодарный чужим рукам. Теперь руки были знакомые.

— За Прошку я всё молюсь, — сказал Сошников, глядя в котелок. — И вас помяну, что ленту сладили. Теперь хоть она молодого не подведёт. — Он повёл глазами на спящего Гринько и перекрестился, мелко, привычно, и замолчал.

За бруствером, шагах в трёхстах за проволокой, лежала серая сторона. Германец кинул ещё, ближе; мёрзлый ком земли стукнул в накат и осыпался Гринько за ворот. Тот вскинулся, нашёл Сошникова, обмяк. Смерть тут ходила рядом, неприбранная, будничная, и не пряталась ни от кого.

Ночь легла рано, синяя, звёздная, лютая. Германец постреливал по времени; ракеты вставали над проволокой и гасли. За проволокой, за немецкой стороной, лежали замёрзшие озёра и болота, схваченные льдом до весны; где-то там, под снегом, стоял и прежний максим Сошникова, утопленный осенью на гати. Край был плоский, белый, ровный до самого неба. Расчёт спал по очереди. Гринько свернулся у короба; Сошников дремал сидя, привалясь плечом к «максиму», и рука его во сне лежала на кожухе покойно, как лежит на своём. Раз он проснулся, перекрестился мелко, наскоро, в темноту, привычкой, шепнул что-то — себе или Прошке, не Хабарову, — и уснул опять.

Хабаров спал урывками. Молодое тело брало сон жадно и само просыпалось на близкий разрыв. В промежутках он отмечал: двое у станка, три короба доброй ленты, шаги до проволоки, часы до света. В то лето на опушке он так же лежал у чужого расчёта и ждал утра, ничего ещё не зная ни о машине, ни о людях рядом. Теперь было иначе.

* * *

Германец пошёл в серых сумерках, под утро, когда обстрел вдруг сместился в тыл — за спину, по ходам и резервам, чтоб отрезать. Хабаров понял раньше, чем крикнули: огонь ушёл с бруствера, значит, сейчас полезут.

— Идут, — сказал Сошников. Сказал ровно, а руки уже шли впереди слов: сбросил рядно, откинул крышку короба. — Гринько. Ленту.

Хабаров вжался в стенку. Если хоть одно гнездо поведёт, замок возьмёт патрон косо, встанет — и серые пройдут по снегу те тридцать шагов, которых им дать нельзя. Он сам держал эту ленту в руках и знал: она в меру. Всё равно считал до первой задержки.

Первой хлестнула соседняя, с фланга, по проволоке; потом ударил Сошников. «Максим» пошёл короткими, по три-четыре, и Хабаров, вжатый в мёрзлую стенку рядом, смотрел не в поле. Он смотрел в приёмник.

Лента шла справа, из короба, гнездо за гнездом. Гринько поддерживал её обеими руками, не давая цепляться за край, и подавал без рывка. Замок брал патрон, досылал, выкидывал гильзу, брал следующий. Хабаров дошёл про себя до ста. На сотом гнезде, о котором писал Сошников, он поймал себя на том, что задержал дыхание. Патрон вышел прямо, замок взял его без перекоса. «Максим» не захлебнулся и продолжал бить.

Серые поднялись из лощины разом, побежали через снег пригнувшись, и снег гасил их шаг. Сошников повёл ствол влево, прижал дольше. Очередь легла им под ноги, подсекла; двое ткнулись, третий сунулся назад, за складку. Гринько поддерживал ленту у короба, перехватывая её ближе к приёмнику, когда полоса начинала цеплять мёрзлый край. «Максим» бил ровно, кожух исходил паром на морозе. Позиция держалась на два ствола, что не смолкали.

— Идёт, вашбродь! — крикнул Сошников через грохот, не оборачиваясь, и в голосе было незнакомое, молодое. — Голубушка идёт! Чисто идёт!

Серые залегли, отползли, поднялись опять — левее, где складка подводила ближе. Сошников повёл ствол за ними. Первый короб опустел. Он снял палец с гашетки; Гринько уже держал у приёмника конец второй ленты. Пока Сошников заводил её, пулемёт молчал несколько секунд, и серые успели приблизиться ещё на десяток шагов. Потом «максим» ударил снова. Это была не задержка — только смена ленты. Вода в кожухе кипела, пар садился инеем на щиток, а лента из второго короба шла гнездо за гнездом без перекоса.

Один серый добежал-таки до проволоки — близко, лицо уже виднелось под каской. Сошников довернул ствол, дал по нему короткой, в упор. Тот осел на колючку и обвис. Ближе не подошёл никто.

Германец не дошёл. Цепь легла, откатилась, растворилась в лощине, откуда встала; снег перед проволокой остался лежать серыми комьями, что не встанут. Сошников снял палец с гашетки. «Максим» смолк, отпуская пар, и в повисшей тишине звенело в ушах. Из приёмника висел пустой конец второй ленты.

Сошников откинулся к накату, тяжело дыша, мокрый под шапкой, и засмеялся — коротко, недоверчиво, будто сам себе не верил.

— Обе выела, — сказал он. — Обе, вашбродь, до конца, и ни разу не подавилась. Голубушка.

Он провёл большим пальцем по пустому концу, словно ещё ждал привычной слабины. Потом взял вторую полосу, сжал холст между пальцами, отпустил. Хабаров молчал. Всё, что нужно было доказать боем, уже лежало в двух порожних коробах.

— Пятьсот, и ни одного, — сказал Сошников тише. — Я таких сроду в руках не держал.

* * *

Затишье легло сразу, как всегда после наскока, — глухое, ватное. Германец больше не бил; отбитая цепь зализывалась в лощине, и обе стороны на малое время оставили друг друга. Сошников вытянул пустой конец второй ленты из приёмника, свернул обе полосы кольцами и разложил по порожним коробам. Полез в третий, за свежей.

— Заправить надо загодя, — сказал он, вытягивая новый конец, добрый, сухой, в размер. — Покуда тихо. Она теперь враз пойдёт, эта. — Он приладил конец в приёмное окно, тронул большим пальцем, проверяя. Свободной рукой полез за ворот, за гильзой; губы шевельнулись. — Дай Бог…

Германец кинул одну мину, наугад, в затишье, как кидал всю ночь по площадям.

Она легла за накатом, не в гнездо — рядом, шагах в трёх, у поворота траншеи. Ударило коротко, сухо, буднично. Мёрзлую землю швырнуло через бруствер, накат дрогнул, с брёвен посыпалось. Хабарова толкнуло в стену, залепило снегом лицо.

Когда он проморгался, Сошников сидел, как сидел, — у «максима», привалясь