Калибр - Андрей Северцев

к станку, с недозаправленным концом ленты в руке. Только голова склонилась ниже, чем клонят к работе, и шапка сбилась, и на льняном виске, под волосом, темнело маленькое, аккуратное, безобидное с виду. Гильза на шнурке вывалилась из-под ворота и лежала поверх груди.

Гринько крикнул, кинулся, тряхнул за плечо. Сошников качнулся всем телом, послушно, и назад не выпрямился.

Гринько отдёрнул руку, будто обжёгся. Позвал — сперва по фамилии, по-уставному, потом просто, растерянно, будто будил проспавшего смену. Сошников не отзывался. Где-то по траншее уже бежали, спрашивали про соседей, про убыль; Гринько не отвечал никому и всё звал, и голос у него срывался в мальчишеский.

Хабаров не двинулся сразу. До этого всё складывалось: сто, двести пятьдесят, пятьсот. Теперь счёт оборвался.

Он подошёл, опустился на корточки. Мина взяла чисто, одним осколком, в висок; больше на нём не было ни отметины. «Максим» стоял целый, тёплый ещё, с доброй лентой, наполовину заправленной верной рукой. Оружие было исправно. Лента была в меру. Всё, что он умел, было сделано и работало. А Сошникова больше не было.

* * *

Пришли скоро — санитар с носилками, за ним ротный, немолодой вымотанный прапорщик. Он оглядел гнездо, «максим», убитого, живого Гринько, чужого подпоручика в шинели не по здешнему месту, и лишнего не спросил.

— Пулемётчик. Один?

— Один, — сказал Хабаров. — Наповал, осколком.

Прапорщик шевельнул губами, считая, сделал отметку и пошёл дальше вдоль траншеи. Сошникова переложили на носилки, накрыли. Гильза на шнурке сползла с груди, качнулась и повисла.

Хабаров снял её — через голову, осторожно, как снимают с уснувшего. Помятая медная гильза, тёртая пальцем до желтизны, тёплая ещё. Прошлым летом у него тут не было ничего своего: ни памяти, ни имени, только чужой измеритель в кармане да чужая жизнь под чужим лбом. Теперь было. Он упрятал шнурок за ворот, к сердцу, где под шинелью уже лежало предписание, привёзшее его следом за лентой.

«Максим» стоял заряженный наполовину, добрая лента висела из приёмника недотянутой. Германец затих ненадолго. На позиции знали, что кинет ещё, к вечеру или к утру, и что гнездо молчать не должно. Хабаров взял конец ленты и дотянул в приёмное окно до упора, как начал Сошников. Гринько глядел, не понимая; потом понял, сел к станку, взялся за рукоятки.

В трёх шагах, у поворота, чернела свежая воронка. Место у станка, где только что сидел Сошников, опустело. Хабаров поднялся, отряхнул колени и остался в гнезде до смены — считать живых.

Глава 24

«Перевод»

С передовой его отвозили в ближний тыл — в штаб дивизии, куда пришло его дело. Дорога была недолгой, в полдня; сани шли шагом, увязая в раскисшей за оттепель колее, и Хабаров сидел в соломе, сзади, и всю дорогу глядел не по сторонам, а на встречный обоз, рассматривая глазами по старой выучке. А глядеть было на что. Он ехал от линии в тыл, а навстречу, к ней, тянулось то самое, что он с лета гнал сюда с другого конца — от поверочного стола.

Патронные двухколёсные повозки. Пулемётные вьюки на заводных лошадях, короба крест-накрест ремнём. На развилке, пропуская встречную колонну, сани стали надолго, и он увидел близко, в трёх шагах, как молодой пулемётчик на облучке правил ленту через колено. Свесил конец, повёл на просвет, тронул большим пальцем несколько гнёзд и уложил обратно. Перебирать её не пришлось. На коробе стояла тульская метка новой партии.

За развилкой на минуту открылся тыловой пулемётный парк, откуда имущество расходилось по частям к линии. Ряды двуколок под заиндевелыми рогожами, штабеля цинковых коробок, ящики с трафаретной приёмочной меткой. На нескольких стоял номер первой расширенной тульской партии — той, что заводоуправление пустило после четырёх контрольных проб. Записанный им порядок уже шёл к частям без его руки.

На завод он пришёл чужаком, с часами в кармане, ловить сотые доли на браковке, и мастеровые смеялись в спину: барин время считает. Теперь его счёт шёл по этой дороге не поштучно, а партией. Мера стала обозным ящиком и строкой прихода. Имени на ней не было.

После той ночи привычный расчёт всего вокруг умолк на неделю. На дороге он сам собой прикинул короба на команду — и осёкся. Всё сходилось уже без него: чужой приход к чужому расходу. Лента шла дальше.

Ниже, на подъёме, сани опять стали: встречная команда толкала в гору застрявшую двуколку, и, пока разъезжались, к саням привалился солдат из этой команды — пожилой, обмотанный поверх шинели башлыком, с пулемётной коробкой на горбу. Поймал взгляд подпоручика на своей ноше и качнул её на плечо подальше, будто чужой офицер мог позариться.

— Своё несём, вашбродь. Лента.

— Хорошая?

Солдат прикинул, стоит ли отвечать, и решил, что стоит.

— Эта, новая, хорошая. О прошлом годе, бывало, на полсотне уже беды ждёшь: гнездо поведёт — и лежишь, ковыряешь под огнём. А эта идёт да идёт, чисто. Кто-то, вишь, за ум взялся. — Он подтянул коробку выше и пошёл догонять своих, не оглянувшись.

Кто-то взялся за ум. Солдат не знал ни его имени, ни тульских журналов; ему было важно, что новая партия шла без задержек. А за Хабаровым другой дорогой тянулись гранатное дознание и начёт — дело, к этой ленте не имевшее отношения. Хабаров отвернулся от встречной колонны и потянул воротник выше.

Штабной пункт стоял в большом селе, верстах в пятнадцати за второй линией, там, где война гремела уже глухо, а жизнь сходила на будни. Дымили полевые кухни, у колодца поили лошадей, в морозном воздухе далеко разносился стук топоров. Его провели в просторную избу, где на стене была растянута карта, а вдоль стен скрипели перьями писаря. Пахло махоркой, сургучом, мокрой овчиной. Телефонист в углу тянул в трубку одно и то же имя, безответно.

Приёмщика тут ждали не больше, чем ждут вчерашнюю сводку. Немолодой делопроизводитель в погонах военного чиновника принял предписание, поглядел на него поверх очков — коротко, как глядят на предмет, который надо куда-то определить, — и указал на лавку.

— Обождите. Ваше дело пришло раньше вас.

Хабаров сел на лавку и стал ждать. Изба считала не выход годных, а войну. Телефонист выпрашивал у кого-то в трубку цифры и клал их столбиком: убыль за сутки, штыки в строю, чего подвезли и сколько. Один писарь сводил сводку начисто, другой разбирал донесения — где нажали, где отбились, где тихо. Всё сходилось в