Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Кружку она допила уже у двери, поцеловала меня куда попала — попала в подбородок — и уехала.

Барон проводил её машину взглядом от калитки. Потом пришёл и сел у моей ноги. Рабочий день начинался и у него.

Мы с Бароном выехали следом. В сервисе его принял Толян: присел на корточки, потрепал за уши.

— У нас по плану приёмка «газели» и обед, — сказал он псу. — Обед по расписанию.

Мою рубашку Толян отметил взглядом, но спрашивать не стал.

— До вечера, — сказал я обоим.

* * *

К десяти я стоял напротив городского суда. Кофейня через дорогу от крыльца была из новых — два столика у окна и стойка. Девушка за стойкой честно предупредила, что круассаны вчерашние, и кофе от этого стал только убедительнее. Из окна просматривалось всё крыльцо. На этом виде заведение, похоже, и жило.

Ройтман вошёл в десять минута в минуту, сел напротив и попросил американо. На часы он посмотрел, как смотрят на табло пассажиры, у которых пересадка в чужом аэропорту.

— Двадцать минут у нас есть, Геннадий.

— Как доехали?

— По расписанию. — Он посмотрел на меня поверх чашки. — Светские вопросы вам не идут. Спрашивайте, что хотели.

— Сегодня всё закроется?

— Сегодня всё подпишется. — Он выровнял папку по краю стола. — Подписать и закрыть — операции разные.

— По проекту вопросы остались?

— Ни одного. Мещеряков вчера подтвердил письменно, судья с текстом знакома. Подпишут — и правильно сделают. Для Елены это лучший из плохих вариантов, а хороших там не было с самого начала.

Фон у него стоял рабочий — серое, расчерченное на графы, с канцелярским клеем на языке. Человек шёл по списку, и я в этом списке стоял под своим номером.

— А что не закроется?

— Раздел закроется. Дроздов останется. — Он попробовал кофе и одобрил его бровями. — После сегодняшнего у него не будет имущества, за которое стоит держаться. Знаете, кто хуже собственника? Человек, у которого по описи стало гораздо меньше имущества.

Он отставил чашку и сказал отдельно, как диктуют под запись:

— Мировое — это не мир. Это линия окопов, которую обе стороны согласились считать границей.

— До первого, кто вылезет.

— До первого, у кого кончится терпение в окопе сидеть. — Он помолчал. — И скажу вам вещь, которую адвокату говорить не положено. К оппонентам я отношусь как к погоде: сегодня град, завтра штиль. К Дроздову у меня погода не получается.

По ровному серому прошла болотная прожилка, и на кончике языка у меня встала полынь. Личное. За всё время нашего знакомства он показал его сторой раз. Адвокат, у которого к противной стороне личное, полезен и опасен в одних и тех же местах — я отметил себе оба.

Мимо окна прошла Анна Игоревна — сумка на плече, взгляд только на крыльцо. Шла она, как идут к двери, в которую стучали три года и которую наконец открыли. Нас за стеклом она не заметила. Или не показала, что заметила.

— Ваша? — спросил Ройтман.

— Моя. Цена отсрочки.

— Помню. — Он поднялся и взял папку. — Сегодня закрываем развод, дальше будем думать.

— Дальше будем думать, — согласился я.

— Вы в зал? Заседание открытое.

— Я подожду здесь.

Он кивнул и не стал спрашивать почему.

Он перешёл дорогу и поднялся по ступеням следом за ней. Я заказал ещё кофе, пересел за столик вплотную к окну и стал ждать.

В четверть одиннадцатого к крыльцу подъехало такси. Из него вышла Елена — в сером костюме, с той же сумкой. Постояла у нижней ступени, глядя на дверь. Потом поднялась, не оглядываясь.

Дроздова я увидел без десяти одиннадцать. Чёрный «крузак» встал во втором ряду, наплевав на разметку. Дроздов вышел сам, раньше водителя. Одёрнул пиджак и пошёл к дверям ровным шагом. Через дорогу и стекло фон не добивал, оставались одни глаза. Глазам он не нравился. Слишком ровно шёл человек, который последние недели ходил вкривую.

Дальше на крыльце пошла обычная работа. Заходили люди с папками, у дверей долго прощались две женщины. Пристав вышел покурить в кулак и вернулся. Третий кофе я взял, чтобы не сидеть за пустым столом, и не пил его.

* * *

Ройтман вернулся в первом часу. Я прочитал его раньше, чем он дошёл до стола: рабочее серое было смято, поверх шла ржавчина, и ржавое железо легло мне на язык вместе с остывшим кофе. С таким фоном не выходят оттуда, где всё прошло по списку.

— Подписали, — сказал он, садясь. — Утвердили. — Попросил у девушки воды и выпил половину сразу. — Сначала техника, потом остальное.

— Есть остальное?

— Есть. Но по порядку, иначе собьюсь.

— Давайте технику.

— Суд утвердил мировое соглашение по делу о разделе совместно нажитого имущества. Елена отказывается от притязаний на тридцать пять процентов в «Драйв-Сервисе». Взамен — квартира и денежная компенсация. Компенсация в рассрочку на восемнадцать месяцев, помесячным графиком. Первый платёж — до пятого июля.

— Сумма?

— Сумму не назову даже вам. Скажу так: меньше, чем стоила доля до ареста, и заметно больше, чем Мещеряков предлагал в первом письме.

— Обеспечительные?

— Сняты частично. С квартиры — она теперь её. И с двух позиций, которые нужны ему для расчёта: подъёмники и эвакуатор, пусть продаёт.

— А база?

— База с землёй под арестом до последнего платежа. Две просрочки подряд — и мы идём за исполнительным листом. Лист выдаётся по требованию.

— График чем обеспечен, кроме ареста?

— Страхом. Просрочит — потеряет базу и останется должен. Мещеряков это доверителю наверняка объяснил. Вопрос, слушал ли доверитель.

— Претензии?

— Взаимных претензий по имуществу стороны не имеют, судебные расходы каждый несёт сам. Определение вступило в силу немедленно. — Он повернул стакан с водой. — Текст чистый. Я такие определения читаю вместо поэзии.

— Обжаловать он может?

— Только в кассацию, в течение месяца. Не станет. Мировое нужно ему самому. Без него он ничего не продаст.

— Значит, теперь продаст.

— То, что вышло из-под ареста, — продаст быстро. Деньги на первый платёж нужны к пятому. А покупатель, как мы с вами знаем, стоит готовый, с двумя юрлицами прокладки. Эту часть мы с вами предвидели, она входила в цену.

— Теперь остальное.

— Остальное — это Дроздов. Он попросил слово.

— Пьяный?

— Трезвый. Выбрит, костюм отглажен. Руки на столе, и руки не ходили.

— Дальше.

— Всё заседание вёл Мещеряков, Дроздов молчал все время. Судья огласила определение, разъяснила порядок. И тут он поднял руку. Как в школе.

— Дословно, Герман Аркадьевич.

— Дословно. —