Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Он неделю как потерял хозяйку. Она его всю жизнь под бок пускала, он один не умеет физически. Это не шалость, а тоска. И виноват не он. Виноваты мы: оставили и уехали.

— Мы, — повторила она.

— Мы оба. Утром вместе решили.

— Я помню, что было утром. — Она поднялась с колен. — А про вечер послушай. В этом доме за неделю всё встало под него. Подъём, отбой, полка в кладовке, миска на видном месте. Я не жаловалась, заметь. Я так-то его приняла. И вообще люблю собак.

— Лер, я же…

— А сегодня погибла моя работа за полтора месяца. И извиняться в этой комнате почему-то предлагается мне.

— Я не это говорю.

— Это.

Голова гудела вторым часом, к горлу подкатывало, и вместо того чтобы замолчать, я сказал:

— Это ткань, Лера. Её соткут ещё раз.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Соткут. Конечно. Всё, что я делаю, можно соткать ещё раз.

Она собрала маленькую стопку, целых, выровняла края о стол и понесла наверх. У лестницы обернулась:

— Собаку я покормила. Ужинай без меня.

Дверью она не хлопнула. В этом доме доводчики, хлопать нечем. Просто наверху стало тихо.

Барон подошёл, когда её шаги стихли. Ткнулся мне в колено, постоял. Потом отошёл и лёг у входной двери, мордой к порогу. Всё он понял. Раньше нас обоих.

Ужинать я не стал. Выпил таблетку, погасил лампу и сел на диван, в темноту. Виски давило так, что закрытые глаза не помогали, и я сидел с открытыми. Потом собирал лоскуты с ковра, на ощупь, по одному, и складывал на стол ровной стопкой. Занятие было бессмысленное и единственно возможное. Барон следил за мной от двери, не поднимая головы, одними бровями.

В одиннадцатом часу я взял поводок. Барон поднялся молча, без обычного круга по прихожей. Мы прошли до шлагбаума и обратно, мимо тёмных заборов и спящих поливалок. В голове при нём было тихо, и на второй сотне шагов обруч отпустил — не весь, но дышать стало можно. Барон шёл рядом, не натягивая поводок, и через каждые десять шагов оглядывался на меня. Проверял. У крыльца он сел и заходить не спешил. Я сел рядом на ступеньку, и мы посидели вдвоём, глядя на освещённое окно спальни. Потом зашли.

Телефон засветился в первом часу. Анна Игоревна, длинно. Она никогда не писала длинно.

«По утечке. Нашла. Это редактор. Сегодня я сказала ему, что ставим в субботу, с финалом. Он не спорил. Совсем. Три года он спорил со мной из-за каждой запятой — а тут ни слова. Мне это не понравилось, и я проверила то, что надо было проверить месяц назад. Факты: тем двоим про материал сказал он. Знал он немного, так как особо не вникал: материал есть и почти готов. Эпизодов не знал, источников тоже. Где документы — понятия не имел. Потому и вопрос у них был один, общий: готов или собираете. Теперь вывод, отдельно, как я умею. Человек, который три года хоронил мой материал и сливал его чужим, вчера сам сказал „ставим“. Сам он такого не говорит. Значит, ему сказали. Вопрос прежний, только теперь он мой: кому нужна моя статья до пятницы?»

Я сидел с телефоном, пока экран не погас сам.

Ответа не было. Вопрос я мог только переписать своими словами: статья до суда нужна кому-то третьему. Не ей, не редактору, не мне. Утром я радовался, что выторговал три дня. Выходило, что торговался я не с ней. Кто-то строил график, в котором полоса выходит до подписи, — строил тихо, через человека, три года державшего руку на этой двери. Сегодня я этот график сломал, не глядя. Чей — я не знал.

Наверху скрипнула ступень.

Лера спустилась в темноте, босиком. Постояла у дивана. Потом легла рядом, лицом мне в плечо, и обняла — крепко, обеими руками. Я обнял её. Барон поднялся от входной двери, перешёл к дивану и лёг у наших ног, вздохнув всем корпусом.

Так мы и уснули.

Глава 18

Проснулся я без десяти шесть от вздоха. Барон сидел у дивана, положив морду на подушку рядом с моим лицом, и дышал. Не скулил, не тыкался носом. Просто дышал и ждал. Подъём.

— Рано, — сказал я шёпотом. — Пятнадцать минут.

Он вздохнул ещё раз и лёг. Условия принял.

Лера спала у меня на плече, и рука под ней онемела ещё ночью. Я её не двигал. Свободной рукой подтянул сползший плед, укрыл Лере спину. За окном стояло серое — утро ещё не решило, каким будет.

— Ты не спишь, — сказала Лера мне в плечо. Дыхание у неё было уже дневное, собранное. — И рука у тебя каменная. Я на ней всю ночь пролежала.

— Ага, есть немного.

Она не улыбнулась — я почувствовал это щекой. Приподнялась на локте и посмотрела на меня. Близко и всерьёз.

Рядом с Бароном я её не читал. Ни цвета, ни вкуса, ни малейшего фона — одно лицо в сером свете и глаза, которых я не понимал. Так у всех, подумал я. Все живут вот так, всю жизнь, и как-то же справляются. И говорить пришлось без заготовки.

— Я перед тобой виноват, Лер. Не за пса. За «соткут ещё раз».

— Я поняла, за что.

— Дай договорю, не перебивай. — Я подтянулся повыше на подушке. — У меня такой ситуации в жизни не было. Совсем. Дом, ты, собака, твоя работа, которую сломали, пока нас дома не было. Я привык, что беда — это строчка расходов. Что бы ни случилось, всегда есть цена вопроса. А вчера я вошёл, увидел лоскуты и первым делом внутри посчитал, во что это встанет. Даже цифру прикинул. И этой цифрой тебя и приложил.

Лера молчала.

— Я не знаю, как себя в этом вести, — сказал я. — И никто меня этому не учил. Прости.

Внутри у меня отпустило что-то, что я с вечера держал затянутым, как ремень на последнюю дырку.

Она провела пальцем по моей брови, потом по горбинке на носу — так проверяют, всё ли на месте после аварии.

— Теперь ты послушай. — Она смотрела мимо меня, в спинку дивана. — Ты цифру прикинул правильно. Я тебе даже точную назову: перекрасить двадцать четыре выкраса — это триста двадцать тысяч и полтора месяца. Полтора месяца у меня нет, вот и вся арифметика.

— Я закрою деньгами. Все триста двадцать.

— Ген.

— Что?

— Ты сейчас во второй раз делаешь то же самое.