Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

За ужином я рассказал про Зою. Про комнату, которую она держала восемь лет, про кровать у окна и терапевта с восьми утра.

— Кровать у окна, — повторила Лера и отложила вилку. — Восемь лет. Хорошо, что дождалась.

Мешок корма, двенадцать килограммов, стоял посреди кухни. Лера открыла нижний шкаф, посмотрела на встроенную технику и закрыла обратно.

— Дом проектировал человек без собаки. Мешок поживёт в кладовке, я освободила полку. И я помыла миску. Она эмалированная, с отбитым краем, и не подходит ни к чему в этой кухне.

— Она и не должна.

— Я это поняла на второй минуте. Поэтому поставила её на самое видное место.

Миска Николая стояла у окна, между кофемашиной и весами для муки. Смотрелась она там, как токарный станок в шоуруме. Стояла прочно.

Мешок в кладовку нёс я. Барон шёл следом и проследил за дверью до щелчка — теперь он знал, где в этом доме лежит главное.

Новый корм он принял. Понюхал миску, посмотрел на меня, свернул проверку и стал есть. Из чужой посуды он ел бы неохотно, я помнил. Но миска была своя. В этом доме она знала его дольше всех.

В девять Барон поднялся с подстилки, обошёл гостиную и лёг у лестницы, мордой к спальне.

— Это что было? — спросила Лера.

— Отбой. «Вести» кончились, день сдан.

— Подъём в шесть, отбой в девять. — Она посмотрела на часы. — Он нас перестроит под себя за неделю.

— Это точно.

Телефон завибрировал в двенадцатом часу, когда наверху зашумела вода. Я как раз прикидывал, с чего завтра начинать разговор с Анной Игоревной. Она успела первой. Без приветствия, одной строкой:

«По Д. Отсрочка выходит завтра. Я своё слово сдержала. Вопрос прежний: запускаем?»

Я перечитал строку дважды и погасил экран. Ответ был из одного слова, и произносить его вслух я не стал.

Глава 17

Ответ Анне Игоревне я набрал в семь утра, с кухни, пока грелся чайник: «Разговор не телефонный. Кафе „Помпончик“ на Симферопольке, в десять. Найдёте?» Она ответила через минуту, одним словом: «Найду».

Гулять мы с Бароном сходили в шесть, коротко, по пустой улице до шлагбаума. Печенье в окошке будки он получил и в этот раз.

Лера спустилась в восемь, собранная, с телефоном у уха — договаривала с кем-то про сертификаты. Убрала телефон и посмотрела на Барона. Барон сидел в прихожей и смотрел на поводок.

— Он один вообще оставался? — спросила она.

— На смену. При Тамаре Ильиничне. Но там хрущёвка, за каждой стенкой свои.

— Здесь стенки толще. — Она почесала его за ухом. — Взрослый пёс, до вечера потерпит. Я приеду пораньше и выгуляю. И образцы наконец разберу, они с пятницы лежат.

Коробка из Намангана стояла у лестницы, где её в пятницу оставил курьер. Лера тронула её носком туфли, как трогают дело, до которого дошли руки, и уехала.

Уходил я вторым. Насыпал корм — к миске Барон не подошёл. Сел в прихожей и смотрел, как я обуваюсь, не мигая.

— Дом охраняй, — сказал я.

Голос вышел бодрый и фальшивый. Дверь я закрыл мягко. С той стороны не было ни звука. Ни лая, ни скулежа. Я постоял на крыльце, послушал эту тишину и пошёл к машине.

«Помпончик» стоял на трассе, не доезжая Серпухова, — красная стекляшка, шесть столов, очередь к раздаточному окну. Пончики здесь жарили в открытую, при тебе, и очередь не пересыхала даже в десять утра буднего дня. Жарила их Люба — имя ей кричали через окно дальнобойщики, по три раза на минуту, и на каждый крик она отвечала, не поднимая головы от масла. Я приехал за двадцать минут, взял шесть штук и два кофе, сел за дальний стол лицом к двери. Пудра таяла на горячем и схватывалась сладкой коркой. Настоящие. За такими не грех свернуть с трассы.

Анна Игоревна вошла ровно в десять. Зал оглядела от двери, коротко, и села напротив, спиной к окну. Из сумки достала папку, из папки — распечатку. Толстую, читаную, с загнутыми углами: файл столько не живёт. Положила перед собой и придержала ладонью — так придерживают заявление, которое написали давно, а отнести решились только сегодня.

Читалась она с порога, одной строкой. Оранжевое, ровное, с сухим жаром за скулами. Уверенность. Так не фонят люди, которые приехали просить.

— Кофе остывает, — сказал я. — И пончики здесь настоящие. Рекомендую.

— Верю. — К тарелке она не притронулась. — Геннадий Дмитриевич, сразу, чтобы без иллюзий. Я приехала не торговаться. Я приехала сообщить.

— А я собирался просить. Три дня, до пятницы.

— Нет.

— Три дня, Анна Игоревна.

— Вы не услышали. Нет. — Она разгладила верхний лист ребром ладони. — Десять дней вышли вчера. Я их выдержала до часа, хотя за язык меня никто не тянул. Это первое.

— А второе?

— Второе важнее. Вчера в шесть редактор вызвал меня сам и сказал: ставим. Завтра анонс на сайте, в четверг полоса.

— Тот же редактор?

— Тот самый, который трижды возвращал мне этот материал. То юристы против, то момент неудачный. Три года возвращал. А вчера — сам, я ещё до двери не дошла. Поезд ушёл с перрона, Геннадий Дмитриевич. Я приехала не разрешения спрашивать на отправление.

Всю ночь я собирал доводы под редакцию, которая боится. Прикидывал, как торговаться с человеком, у которого над душой юристы и нервный учредитель. Под редакцию, которая сама говорит «ставим», у меня не было ничего. Заготовку можно было выбросить вместе с ночью, в которую я её писал.

— Что у вас завтра в финале? — спросил я. — Последний абзац. Вы же его наизусть знаете.

— Знаю. — Она смотрела мне в глаза. — «Ответы на эти вопросы предстоит искать следствию и суду».

— Вот. Шесть эпизодов фактуры — и финал из пресс-релиза. Сегодня ваш материал кончается версией. Любой юрист Дроздова обзовёт его заказом и травлей перед процессом.

— Пусть попробует.

— Он не пробовать будет. Он будет работать.

— С чем? С фактами?

— С датой выхода. — Я отодвинул свой кофе. — В пятницу стороны выходят на мировое. Полоса в четверг — и подписи не будет.

— Откуда сведения?

— Оттуда же, откуда остальное. Из первых рук.

Она посмотрела на меня, как смотрят на поставщика, который в третий раз привозит товар без накладных, но всегда тот, что нужен.

— Допустим. И что мировое?

— То, что юрист Дроздова первым закричит про давление прессой и заберёт предложение, ему за это платят. А без мирового жена получает вместо доли лет пять судов.