Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— А квартира? — только и спросил я.

— Постоит квартира. Зоя потом решит, ей виднее. — Она сложила руки поверх одеяла. — Ты дальше слушай.

— Слушаю.

— Я всю ночь считала, тут не спится, лежи да считай. И посчитала по-своему, по-медицински. Сутки, Геночка. Сутки я лежала на полу в доме, где меня каждая собака знает. Вытащил меня не дом. Вытащил ты, случаем. А случай — не система, на него второй раз не загадывают.

— Зоя знает?

— Зоя с утра знает. Думаешь, удивилась? Она этого восемь лет ждала. — Тамара Ильинична посмотрела в окно. — Теперь про Барона.

Я сел ровнее.

— Зоя его не возьмёт, и не смей думать про неё плохо. У неё трехкомнатная на пятерых и сменная работа. Младший от шерсти чихает. Везти туда такого пса — мучить пса.

— Найдём выход. Есть же…

— Не перебивай. Я не договорила.

Она разгладила одеяло по складке. Взяла стакан и отпила. Поставила на блюдце. Я смотрел на её руки. Ладони у меня взмокли, и я прижал их к коленям.

— Возьми его себе, Геночка. Совсем возьми. Только ты — и никому потом не отдавай, ни в какие добрые руки. Он у меня от Николая остался. Теперь пусть от меня остаётся тебе.

Я кивнул. Говорить сразу не взялся — не был уверен в голосе.

Дальше она командовала, как диктуют в аптеку список, составленный за бессонную ночь, — по пунктам, ничего не пропуская. Поводок Николая — в прихожей на крюке, брезентовый, с латунным карабином, капроновых он не признавал. Миска пусть едет его старая, из чужой он ест неохотно. И карточку взять с серванта, где Николай с Бароном-щенком на Оке.

— Она подписана, — сказала она. — Николай всё подписывал. Говорил: память дырявая, а химический карандаш — нет.

— А герань?

— Герань Зоя увезёт. Огурцы доедайте с Виталиком, чего им пропадать. — Она посчитала что-то по пальцам, по одному ей известному списку. — Всё вроде. Богатая была жизнь, а поручений на пару минут.

— Всё заберу.

— И приведи его сейчас. Под окно, вон газон. Внутрь с собаками нельзя, я узнавала.

Окно её палаты выходило на газон в одуванчиках. Когда я подвёл Барона по кромке, она уже стояла у подоконника, держась за него обеими руками. Рама была распахнута настежь.

Барон нашёл её сразу. Хвост пошёл кругами, он потянул поводок и встал бы лапами на отлив — я удержал. Она наклонилась, насколько пустили рёбра, и говорила ему тихое, из чего до меня долетало только «глупый» и «вот же я».

Потом Барон сел. Посмотрел на неё. Оглянулся на меня — и снова на неё. Он ждал команды, после которой всё встанет на свои места, — у собак есть такая команда на всё. Ни у неё, ни у меня этой команды не было.

— Служи, Барон, — сказала она. — Иди.

От окна она отступила первой.

Барон остался сидеть и смотрел на пустой проём. Потом встал и пошёл к парковке сам, не оглядываясь, и мне осталось идти следом. В машину он забрался тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был.

На заднем сиденье он улёгся не сразу. Сидел и смотрел в окно на серый корпус, на дверь, из которой выходили люди — всё не те. Я завёл мотор. В зеркале Барон один раз широко, со скулящей нотой, зевнул. Собаки так делают, когда не знают, куда девать то, что с ними происходит.

* * *

У подъезда на Ворошилова стоял серый «Ларгус» с коломенскими номерами, обе задние двери распахнуты.

Зою я представлял неправильно. По вчерашнему голосу я собрал её из двух деталей — усталости и командирского «это не обсуждается» — и представлял себе крупную женщину, из тех, что останавливают маршрутку между остановками одним взмахом руки. Из подъезда вышла маленькая, сухая, в очках на шнурке. Материна порода была в ней вся, до подбородка.

— Вы Геннадий. — Она вытерла ладонь о джинсы и подала. — По телефону вы старше казались.

— А вы громче.

— Громкость у меня от усталости. Не обращайте внимания. — Она мотнула головой на подъезд. — Идёмте. Там работы на четыре руки.

Сто третью было не узнать. Середину комнаты занимали коробки, на кухне штабелем стояли банки с антресолей — трёхлитровые, под огурцы, десятка четыре, ни разу не пригодившиеся. Зоя заворачивала чашки в газету, по одной.

— Сервиз берём весь, — сказала она через плечо. — Он ещё бабушкин. Мама без него не поедет, я знаю, что говорю.

В коробку с посудой она сунула газетный свёрток и придавила его полотенцами.

— Шпильки её, — сказала она, поймав мой взгляд. — И зеркальце. Она без пучка себя одетой не считает, а там попросить постесняется.

Половину кухни она оставляла. Плиту не трогать, холодильник не трогать.

— Кастрюли эти она сто лет не… — Зоя осеклась и положила половник в коробку. — Берём.

Виталика я набрал сам. Через четыре минуты он стоял в дверях в тельняшке, оглядел фронт работ и взялся за тяжёлое. Шкаф мы подняли с ним вдвоём и поставили к стене. С первой попытки.

— К ней съездить-то можно? — спросил он, отряхивая ладони.

— Можно. Пятая палата.

— Заеду. Она мне палец зашивала в позапрошлом году — со стройки пришёл, в травме очередь. Взяла и зашила, дома. Руки — во. — Он показал большой палец со светлым швом поперёк подушечки.

К третьей ходке на лестнице появился Юра из сто седьмой, что над Тамарой Ильиничной. В январе я прикуривал его «Ниву» в минус двадцать семь, с тех пор мы здоровались. Сегодня он не поздоровался. Брал коробки и глядел вниз — так сдают в кассу найденный чужой кошелёк. Ходок он сделал больше всех.

К четырём сестрин «Матиз» привёз из Пущино Валерьича. Коляска встала у лавочки, на вытертое место. Про шкаф и про сутки ему уже рассказали, это было понятно по тому, что он ни о чём не спросил. Смотрел, как мы грузим. Потом подозвал меня.

— Палата какая?

— Пятая. Приём с четырёх до семи.

— Пятая. С четырёх до семи. — Он записал в телефон, медленно, одним пальцем. — Банки мне неси. Те, что останутся. Под рассаду сгодятся.

Банки мы с Виталиком сносили в два приёма и ставили к его коляске. Валерьич пересчитал их, как принимает тару приёмщик стеклопункта, и велел десяток отнести Юре — у того тёща солит. Юра услышал, кивнул и унёс свой десяток молча.

Барон лежал в тени у его коляски