Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Тамара Ильинична. Представьте. Приходит к вам женщина — сутки на полу, без воды, рёбра под вопросом, встать сама не может. Ваши действия? Честно, как на смене.

Она молчала. Лёд щёлкнул в полотенце, оседая. Барон положил морду ей на колено и застыл.

— Халат мне тогда другой подай. В шкафу висит, на плечиках… — Она осеклась и посмотрела в сторону комнаты, где шкаф лежал лицом вниз.

Халат я доставал с колен, из лежачего, отодвинув чемодан с зимним.

Пока ехала скорая, она гоняла меня по квартире, как медсестра гоняет практиканта. Паспорт и полис — в серванте, в жестяной коробке из-под чая. Сорочка и полотенце — в комоде, второй ящик. Чашку с ложкой я положил сам, без команды, и заработал взгляд, в котором почти читалось «годен».

— Зарядку к телефону возьми, — сказала она. — И Бароныча покорми. Крупа у него в ведре под раковиной, я с вечера… — Она запнулась.

С вечера у него было позавчера. Мы оба промолчали.

Скорая приехала минут через двадцать. Фельдшеру было лет тридцать, звали его Костей — и выяснилось это не из бейджа.

— Костик? — Тамара Ильинична подтянула ворот халата. — Ты же у меня уколы ставить учился.

— У вас, Тамара Ильинична, у вас. — Он уже разматывал тонометр. — Вы мне на практике двойку поставили. Сказали, рука деревянная.

— А сейчас?

— Сейчас поглядим, у кого деревянная.

Манжету он накачал одной рукой, вопросы задавал короткие, между делом. На меня глянул раз и задержался.

— «Диагност»? Вы мне зимой шаровую по гарантии перекинули, когда через месяц застучала. Я запомнил. — И снова к ней: — Девяносто на шестьдесят, коллега.

Она махнула свободной рукой — рабочее, мол, у неё всегда такое. Костя посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который сорок лет командовал чужим лечением, а теперь пробует командовать своим.

— Тамара Ильинична. Упали вы вчера, пили последний раз позавчера. Рёбра на вдохе болят, давление я вам назвал. Отлежаться — это когда упал и встал. А когда сутки на полу — это рентген, капельница, анализы и люди, которые умеют их читать. Собираемся. Едем.

* * *

Носилки на площадке разворачивали вчетвером, с руганью на узкие перила. Барон кричал нам вслед через запертую дверь до самого первого этажа — я оставил ему полную миску и слово, что вернусь.

В приёмный покой её завезли в начале девятого. Очередь была короткая — мужчина с рукой на перевязи из полотенца и парень в футбольных гетрах. Вентилятор на тумбочке мотал головой, но до нас не доставал. Я сидел, держал на коленях её сумочку с замком-поцелуйчиком, и на каждый мой вздох в сумочке тихо брякало.

На рентген её увезли в кресле-каталке. Кресло скрипело на левом повороте, и я поймал себя на том, что прикидываю подшипник. «Рентген» мой здесь никому не сдался — он видит ходовую, а не рёбра.

Ожидание в приёмном устроено честно. Никто здесь ничего не обещает, и двери открываются не тогда, когда ждёшь. За сорок минут можно выучить наизусть плакат про инсульт на стене напротив. Я выучил. Толян звонил дважды по ангару, и дважды я отвечал ему шёпотом, как из кино.

Врач приёмного вышла ко мне сама. Невысокая, в очках, бейдж «Наталья Михайловна» висел вверх ногами — цепляла, видно, не глядя, между двумя делами.

— Вы сын?

— Сосед.

Она кивнула мне так, как кивают родственникам, которые довезли вовремя и на этом свою часть работы сделали.

— Перелома нет. Трещина восьмого ребра и ушибы. Хуже другое. Сутки без воды в её возрасте — кровь густеет, почки работают на износ. Цифры я ей показала, она их прочла быстрее, чем я рот открыла. Полежит у нас, капельницу поставили, дальше посмотрим.

— Надолго она у вас?

— До понедельника точно. — Она сощурилась. — А я вас знаю. Вы таксуете? Меня зимой с ночной везли, я уснула, а вы у подъезда ждали, счётчик выключив.

— Бывает, — сказал я. — Какая палата?

— Пятая. Только недолго.

Она лежала под капельницей, маленькая на казённой подушке, и свободной рукой разглаживала одеяло — по одной и той же складке, раз за разом. Рука с иглой лежала поверх одеяла ладонью вверх, и на сгибе уже темнел пластырь.

— Врач говорит, до понедельника, — доложил я.

Она кивнула, будто услышала прогноз погоды на чужой город.

— Геночка. Ты утюг проверь. Я вроде выключала, а вроде и нет, у меня теперь не голова, а решето.

— Проверю.

— И огурцы. Они на балконе в ящиках, им через день воду, а по жаре и каждый день. День пропустишь — пиши пропало.

— Полью.

— Герань только не заливай. Она не любит. По чуть-чуть, с краю.

Список выходил длинный, до понедельника и дальше. Домой в этом списке она не возвращалась ни разу. Чёрный провал висел над подушкой там же, где висел над кухонным табуретом, и на слове «до понедельника» стал глубже. Про рёбра я, выходит, гадал зря. И про голову тоже.

— И вот ещё что. — Она поймала мою ладонь. Пальцы у неё были лёгкие и прохладные. — Ты Бароныча сегодня одного не оставляй. Не насовсем, что ты, я всё понимаю, у тебя девушка твоя. Одну только ночь. Он ночью один не умеет, его мой покойный всю жизнь под бок пускал, а я ругалась, что балует. Вот и доругалась.

— Не оставлю. Сегодня он ночует у меня.

Она отпустила ладонь не сразу.

В коридоре я отошёл к окну, за которым стемнело до синего, и набрал номер, который она запретила набирать. Ещё в палате запретила, отдельно: не надо Зою дёргать, у неё своих забот полон дом. Номер этот жил еще у Гены в телефоне года три — «на всякий случай», сказала тогда она сама. Случай наступил.

— Да? — Голос был молодой и усталый, на фоне кухонных звуков.

— Зоя, здравствуйте. Я Геннадий, сосед вашей мамы с Ворошилова. Вы не пугайтесь, она жива и в сознании.

— Что с мамой.

Вопросительного знака там не было. Я рассказал — про шкаф, про сутки на полу, про трещину и про капельницу. Она не перебивала. Слышно было, как выключилась вода и щёлкнула дверь.

— Так. Завтра с утра я в Серпухове. Заберу её к себе, в Коломну — у меня первый этаж и поликлиника через дорогу. Это не обсуждается. Ни с вами, ни с ней.

— Она просила вас не дёргать.

— Она сорок лет всех просит её не дёргать. — Голос сел и