Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Барон глушил весь человеческий фон начисто, я за этой тишиной сюда и приходил, как другие ходят курить на лестницу. Сегодня сквозь глушилку продавливалось чужое, серое и тусклое, с валидольным холодком и чёрными провалами. Такого не случалось ни разу. Именно это, а не скулёж, развернуло меня от ящиков к её двери.

Ключи от сто третьей жили у меня на общей связке — Тамара Ильинична сама отдала их когда-то, под выгул Барона. Ключ провернулся дважды и упёрся. Дверь не пошла. Изнутри была накинута защёлка.

— Тамара Ильинична!

За дверью скулёж сорвался на визг, и из глубины квартиры откликнулось что-то тихое, не разобрать. Я отступил на полшага и ударил плечом выше замка. Дверь выдержала. Со второго удара шурупы защёлки вышли из косяка, и я влетел в прихожую.

Барон не прыгал и не лаял. Он вцепился мне в штанину и потащил в комнату, упираясь всеми четырьмя, — так тащат за рукав прохожего, когда слова уже кончились, а беда нет. В комнате горел свет. Июньский вечер, окно на солнечную сторону — а люстра горела.

Платяной шкаф лежал поперёк комнаты. Верхним углом он упёрся в кровать, и этот угол её спас — под ним остался просвет. В просвете лежала Тамара Ильинична. Маленькая, в выцветшем халате, седой пучок съехал на ухо. Шкаф давил ей на ноги и на левый бок. Глаза у неё были открыты.

— Геночка. — Голос шёл как через вату. — Дверь-то… Ты же дверь выломал. Стыд какой. Весь дом переполошила.

Про шкаф на себе — ни слова. Так пугаются хозяйки, у которых гость раньше времени увидел невымытую посуду.

Первым делом я сделал глупость. Взялся за угол и рванул вверх, с рывка. Внутри поехали полки, вес качнулся и осел обратно, на неё. Она охнула. Я сказал себе вслух кто я, после этого, присел, подвёл плечо под угол и пошёл вверх ногами и спиной, медленно, как учили на погрузке. Шкаф оторвался сантиметров на двадцать и встал враспор с кроватью. Я подбил под него табурет.

За руку я её тянуть побоялся — рука последнее, за что тянут человека, у которого неизвестно что с рёбрами. Она лежала на половике, и я потянул за половик. По сантиметру. Пока ноги не вышли из-под шкафа целиком.

Про Виталика я вспомнил, когда всё уже кончилось. Десантник, несколько этажей выше, выходит по первому звонку. Вдвоём мы подняли бы шкаф с первой попытки и без рывков. Я о нём даже не подумал.

— Дверь прикрой, — попросила она с пола. — Неудобно же. Люди ходят.

* * *

До кухни она дошла сама, если считать ходьбой то, как она висела у меня на локте и командовала, где у неё порог. Я усадил её на табурет, вытряс лёд из морозилки в кухонное полотенце и подал. Свёрток она пристроила на бок сама, на два пальца ниже, чем целился я.

— Здесь, — сказала она. — Восьмое-девятое. Не учи учёную.

Дальше я стоял и смотрел, как работают сорок с лишним лет поликлиники. Она пошевелила пальцами ног, сперва правой, потом левой. Прощупала бок сквозь халат, коротко переводя дух. Из кармана достала часики на цепочке и посчитала пульс, глядя мимо меня, в клеёнку.

— Восемьдесят шесть. Для такого цирка приличный. Фонарик в телефоне есть? Посвети мне в глаза. Да не в лоб, сбоку веди.

Я посветил, ведя сбоку.

— Зрачки ровные? — спросила она. Я кивнул. — Ну вот что, Геночка. Ничего у меня не сломано, я себя проверила — крепитации нет, голова ясная, ногами шевелю, чувствительность на месте. Ушиб, самое большее трещинка, а это дело лежачее. Отлежусь, к вечеру полегчает, а ты иди по своим делам, у тебя их вон сколько, я же вижу.

Голос у неё был бодрый, с напором — так в процедурном разговаривают с тяжёлыми, когда цифры на листе уже всё сказали. И я бы, наверное, поверил. Только поверх этой бодрости висело то, что я видел раньше два раза, и оба раза рядом была смерть. Чёрный провал без дна. Вкус металла, холодный сквозняк.

Врёт про ребро, решил я. Сломано, и она это чувствует, но молчит. Потом переиграл — голова, ударилась, боится худшего. Способность в такие минуты бесполезна ровно наполовину. Она показывает, что человеку страшно до черноты, и молчит, почему. Достраивать приходится самому, а достройщик из меня, по многолетней статистике, средний, да еще и Барон глушит.

Я налил ей воды. Первый стакан она выпила не отрываясь, и глотала так, что двигалась вся шея. Губы у неё были сухие, с белой каёмкой по краю. Второй стакан попросила сама и пила уже медленно, со стыдом.

Пока она пила, я огляделся, впервые не по верхам. На столе стояла тарелка с присохшими макаронами и половиной котлеты, вилка лежала поперёк. Рядом газета с программой, раскрытая, в среде шариковой ручкой обведён вечерний фильм. Миска Барона у холодильника была вылизана до сухого блеска и сдвинута к самой стене. А у входной двери, вспомнил я, темнело пятно, и Барон, пока мы шли мимо, смотрел строго в стену. Пятна своего он стыдился заметно сильнее, чем она — халата.

Стакан стукнул о клеёнку.

— Тамара Ильинична. Когда вы упали?

— Да недавно совсем… — Она глянула на тарелку. Потом на меня. Врать при уликах она не стала. — Вчера. «Вести» ещё не начинались. Я чемодан с зимним на шкаф убирала, колено подвернулось, я за дверцу схватилась, а он и пошёл. Он же старый, задняя стенка одна фанера.

Вчера. «Вести». Я посмотрел на свои часы. Потом на тарелку с присохшей вилкой. Часы я проверил ещё раз, будто они могли передумать. Выходило больше суток. Сутки с лишним на полу, между шкафом и кроватью, в четырёх метрах от телефона, который остался на кухне.

— Бароныч кричал, — сказала она, не поднимая глаз. — Всю ночь кричал, глупый. Сверху по батарее стучали, долго. А утром кто-то на лестнице ругался, что опять эта собака. Ты на них не сердись, Геночка, они же не знали. Собака воет — мало ли что собака.

Я на них не сердился. Мне было не до них — я считал. Вчера утром я проехал в сервис, мимо этих окон. Вечером вёз пассажирку через центр и срезал по Ворошилова опять. Ночью уходил на трассу той же дорогой. Три раза.

— Так, — сказал я и разблокировал телефон. — Вызываю скорую.

— Не смей. — Она выпрямилась, насколько смогла. — У них там инфаркты лежат, инсульты, а тут бабка с синяком приедет место занимать. Я сама