Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Посёлок в шесть утра жил жизнью, о которой я ничего не знал. На газонах шипели поливалки. У седьмого дома садовник в наушниках ровнял и без того ровный куст. Навстречу нам вышла женщина с корги. Корги был одет — жилетка с капюшоном.

— Ой, а ваш совсем раздетый, — сказала женщина.

— Он из Серпухова.

— А-а-а-а. — Она подтянула капюшон своему.

Барон и корги обнюхались, коротко и деловито — так здороваются двое командированных, столкнувшись у гостиничного лифта в чужом городе. Разошлись без сожалений.

У шлагбаума Барон сунул нос в окошко будки и вышел оттуда с половиной печенья. Пропускной режим работал в одну сторону.

Дальше мы шли одни, и посёлок молчал для меня по-настоящему. Ни фона за заборами, ни искр от будки охраны. Я шёл, как ходят в наушниках, забыв включить музыку, и поймал себя на том, что улыбаюсь без причины. Причина трусила рядом на поводке.

Мы дошли до конца улицы, где посёлок кончался сеткой и полем. За сеткой лежал туман, по колено. Барон сунул нос под сетку, вдохнул поле целиком и посмотрел на меня с уважением — такого он от этого места не ожидал.

На обратном пути нас обогнал сосед на электросамокате, с далматином на поводке. Далматин бежал в кроссовках. Барон проводил его и обернулся ко мне.

— Не спрашивай, — сказал я. — Сам не понимаю.

За завтраком Барон лёг под стол и устроил морду на моём тапке.

— Со стола не кормим, — сказала Лера. — Это позиция.

Через пять минут позиция выдала ему кусок сыра. Я сделал вид, что смотрю в окно.

— Корм привезут к обеду, — сказала Лера, листая телефон. — Мешок, двенадцать килограммов. Меньше брать бессмысленно, собака крупная.

— В десять у меня звонок с Ташкентом, — сказала Лера. — Ты вечером как?

— Буду. С новостями.

— С какими?

— Вечером и узнаешь. Я их пока сам не все знаю.

Это было честно процентов на семьдесят.

Уже в дверях, с ключами в руке, я обернулся. Лера чесала Барона за ухом и говорила ему что-то вполголоса, как инструктируют нового сотрудника, пока начальство не слышит. Слов я не разобрал. Барон слушал.

В десятом часу мы с Бароном въехали в Москву. Ройтман ответил мне ещё ночью, в четверть второго: «В одиннадцать. Телефон можете оставить в машине, раз у нас такое настроение».

* * *

Машину я поставил во дворе на Тверской, в тень, окна приоткрыл на два пальца, миску с водой устроил в ногах у заднего сиденья. Барон положил морду на подлокотник и остался караулить воду.

Ройтман слушал меня семь минут, не перебивая, — так слушает врач пациента, который явился со своим диагнозом из интернета: терпеливо и с твёрдым намерением диагноз отобрать. Я выложил всё. Мой звонок ему про материал Анны Игоревны. Двое в костюмах у главреда и вопрос про готовность. Про готовность знали трое.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда начнём с арифметики. Законная прослушка — это судебная санкция по возбуждённому делу, а дело должно тянуть на категорию. Где здесь вы?

— Нигде.

— Нигде, — согласился он. — Незаконная бывает, спорить не стану. Но не про вас.

— Почему?

— Потому что дорого.

Он снял очки и положил их на стол дужками вниз.

— Техника, Геннадий, требует санкции, бюджета, отчёта и начальника, который за всё это распишется. Человек не требует ничего. Он рассказывает сам, добровольно, и бумаг после себя не оставляет. Там, где есть решение за ноль рублей, смету не подаёт никто.

За окном гудела Тверская. Я послушал её с полминуты.

— Мне от вашей арифметики должно было полегчать?

— Нет. Полегчало бы от прослушки: техника — это чужие и далеко. А человек — это близко. Человек сидит там, куда его пускают без пропуска.

Ночью я перебирал санкции и категории статей и был доволен своей трезвой арифметикой. Графы «человек» в ней не было. В прошлой жизни аналитика с такой моделью я уволил бы до обеда.

— Кроме вас и редактора, я не говорил никому.

— Вы считаете тех, кому говорили. — Он подышал на стёкла и протёр их платком. — Посчитайте тех, кто мог слышать. Где вы говорили и при ком. Список перестанет быть коротким. И меня из него не вычёркивайте — я в таких списках состою по должности.

— Кто это?

— Не знаю. — Платок он сложил вчетверо, не торопясь. — Второе «не знаю» за неделю, Геннадий. Я вам говорил: это не мой жанр. Когда я начинаю повторяться, барометр падает.

— Анне Игоревне что передать?

— Ничего. Она свои выводы сделала раньше вас: материал перевезла, сроки оставила. Работайте, только без телефона.

— И что мне делать?

— Стратегия в одно предложение: всё важное — лично, телефону — погоду и расписание. — Он надел очки. — Да, Елена Викторовна попросила перенести встречу на начало недели.

Считать слышавших я начал ещё на его лестнице и бросил на втором пролёте. Считалка выходила поганая — в неё попадали места, где я живу и работаю.

До машины было метров тридцать. За десять шагов городской фон обрезало, как дверью серверной. Барон сидел над миской. Воду он отстоял.

— Едем домой, — сказал я ему. — Точнее, едем. С «домой» разберёмся к вечеру.

* * *

В Серпухов мы въехали в третьем часу. По дороге я заскочил на Ворошилова — полить ящики на балконе сто третьей. Снял с плети три первых огурца, с мизинец, и увёз с собой. Барона я оставил на больничной парковке под липой и пошёл в отделение.

В коридоре мне кивнула вчерашняя Наталья Михайловна. Бейдж сегодня висел ровно.

Тамара Ильинична лежала в своей палате.

На ней была казённая рубашка в мелкий синий ромбик, на два размера больше, рукава подвёрнуты в четыре оборота. Вместо пучка — косынка, узлом надо лбом. Шпильки остались дома. Из её собственного при ней были часики на цепочке да стакан с васильками на тумбочке, накрытый блюдцем. Пластырь на сгибе руки был свежий — капельницу на сегодня она уже отстояла.

— Геночка. — Она подвинулась, освобождая край кровати. — Садись. Разговор есть, а сил на подходы нет. Так что без подходов.

— Я огурцы принёс. Ваши. Первые пошли.

— Вот и погляжу на них. — Она взяла пакет, заглянула внутрь, свернула и положила рядом с подушкой. — Как Бароныч ночь перенёс?

— Спал у кровати. В шесть поднял весь дом. По первой смене.

— Порядок помнит. — Она разгладила косынку. — Ну слушай. Я к Зое поеду, Геночка. Насовсем.

Я приготовился спорить ещё в коридоре. Заготовки были — сиделка, соцработник, я через день, Виталик рядом. Спорить я не стал,