Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Было и второе, оно нравилось мне ещё меньше. Днём бокс не запирается вообще. Толян заходит за нарядами, клиенты суют голову спросить про сроки. Оля иногда, как вот сейчас, заходит. Регистратор стоял на полке под столом, рядом лежала инструкция, а в инструкции — заводской пароль. Я сам её туда положил. У монтажной конторы вдобавок был удалённый доступ «для сервисного обслуживания» — эту галочку в договоре я подписал не глядя.

Я ставил эти камеры смотреть за чужими. Что они всё это время пишут меня самого, мне не пришло в голову ни разу.

Рассуждать дальше я не стал. Сменил заводской пароль и отключил удалённый доступ, все три галочки. Звук у воротной камеры оставил. Камера не виновата, что я держал её остриём к себе. Толяна нашёл на складе.

— Регистратор с камер перенеси в железный шкаф, — сказал я. — Сегодня. Под замок, ключа два: тебе и мне.

— А чего случилось?

— Ничего. Порядок навожу.

Толян посмотрел на меня, как смотрит механик на клиента, который сразу после трассы просит глянуть тормоза «на всякий случай». Но пошёл за дрелью.

Оля вернулась за кружкой и увидела на мониторе архив.

— Что-то случилось?

— Ревизия. Оль, если кто-то чужой попросит показать записи — не показывать, шли ко мне.

— А кто попросит?

— Вот и я думаю.

— И Барон до вечера твой, — сказал я Толяну в спину. — Мне в город.

— Понял. У нас с ним как раз обед.

У ворот я задержался и постоял на том месте, у левого столба. Ройтманово правило выросло на строку: телефону — погоду и расписание, и у собственных ворот — тоже погоду. Пятно тени под козырьком я уступал без сожалений.

* * *

От сервиса до сквера я доехал за сорок минут и всю дорогу смотрел в зеркало чаще, чем того требовал трафик. Место Елена Викторовна назначила сама, ещё накануне, через Ройтмана — сквер у музыкальной школы, три часа. Выбрано было с умом. Заказывать здесь нечего, ждать некого. Скамейки вокруг сухого фонтана, четыре выхода. Отсюда уходят, когда решат, а не когда принесут счёт.

Барон остался при Толяне и обеде. Значит, город снова фонил, и в сквер я вошёл зрячим.

Из открытых окон школы шли гаммы, на двух инструментах сразу, не совпадая. Под гаммы чужой разговор не подслушаешь. Это она тоже учла.

Она сидела на краю скамейки, сумка на коленях — так сидят люди, которые сами выбрали место и заранее решили, в какую сторону из него уйдут.

Готовилась она не только местом. Под сумкой лежал блокнот с тремя закладками. За весь разговор она его ни разу не открыла — вопросы держала в голове, по порядку.

Читал я её с дорожки, метров с пяти. И готовился я не к тому. Я ждал страха с лимонными искрами или янтарной благодарности, под оба варианта у меня лежали заготовки. Ни того, ни другого. Ровное серебро во весь рост, и во рту у меня похолодело, как от лезвия. Решимость. А под серебром, у самого низа, шла одна тонкая чёрная нитка, и от неё тянуло сквозняком.

— Геннадий Дмитриевич. Садитесь. — Она поправила сумку. — Я отниму минут двадцать.

— Я не тороплюсь.

— Торопитесь. У вас сервис, и вы час ехали. Вот и не будем тянуть.

Она повернулась ко мне и смотрела прямо.

— Я сказала Герману Аркадьевичу, что обязана вам. Он передал?

— Передал.

— Слово я подбирала долго и выбрала это, потому что оно точное. Обязанность — это не цветы и не спасибо. Это когда посторонний человек знает о твоей жизни больше, чем родная мать, и от того, как он этим знанием распорядится, зависит уже не твоя жизнь, а чужая. Мне нужно было посмотреть вам в глаза, прежде чем решать дальше.

— Посмотрели?

— Смотрю. — Она сдвинула сумку с колен на лавку. — Вы не обиделись. Это уже кое-что.

— Как Светлана?

— Хорошо. Очень обрадовалась моему приезду.

— Хорошо. Но больше не ездите. До пятницы — точно, а лучше и после. Захотите что-то передать — передайте курьером. Это просьба. Настойчивая.

Она посмотрела на меня дольше, чем требовал ответ. Потом кивнула.

— Понимаю. В пятницу я даю ответ по мировому. Я склоняюсь подписать.

— Что Ройтман?

— Герман Аркадьевич считает дни до моего «да». В цифрах он прав. Суд с таким ответчиком — это три года, если повезёт, и пять, если нет. Апелляции, оценки, экспертизы, аресты. Деньги я не считала, деньги как раз считаются. Я посчитала годы. Старший только поступил. Если я выберу войну, его выпускной придётся на очередное заседание.

— А тридцать пять процентов?

— Останутся тридцатью пятью на бумаге и половиной по факту. Мещеряков предлагает меньше, чем положено, и быстрее, чем возможно. Честное предложение жулика. Я такие научилась отличать.

— Пятница — чей срок, ваш или его?

— Его. Мещеряков назвал это «последним днём хорошей цены». Юристы умеют говорить как продавцы окон.

— Дети знают, что вы решаете?

— Уверена что да. Сын в мае перестал спрашивать, когда приедет папа, и начал спрашивать, что я решила. Это взрослый вопрос. Я бы хотела, чтобы он подольше не умел его задавать.

Чёрная нитка под серебром дёрнулась, пока она говорила про сына. И легла обратно.

— Вы боитесь не мужа, — сказал я.

— Все чего-то боятся, Геннадий Дмитриевич. — Она встала, заканчивая разговор. — Спасибо, что приехали. В пятницу вам сообщит Герман Аркадьевич.

К дальнему выходу она ушла не оглядываясь, ровным шагом.

Причину нитки я достраивал уже у машины. Дети. Мировое закрывает раздел, но не закрывает отца — он останется в их жизни по закону, при любом исходе. Выходило, что боится она не проиграть, а того, что достанется детям после любой её победы. Достроил я это до половины. И половине не верил.

* * *

Барона я забрал в седьмом часу. Толян доложил, что обед прошёл штатно и что пёс принят коллективом без испытательного срока.

У шлагбаума Тимур вышел из будки сам.

— Я журнал поправил, — сказал он мне в окно. — Был записан «оборудование», стал «проживающий».

— Растёт.

— Растёт, — согласился Тимур и посмотрел на заднее сиденье с уважением.

Дома пахло ужином. Лера вышла из кухни с полотенцем через плечо.

— Как Тамара Ильинична? — спросила она раньше, чем я разулся.

— Выписали. Уехала. В своём платье, при пучке. От каталки отказалась, эпикриз из рук не выпустила.

— Шпильки кто привёз?

— Зоя. Ещё с вечера.