Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

«Принят учеником слесаря механосборочного цеха». Дальше шли сорок лет одного завода — разряды, цех, инженер, ведущий инженер. Последняя запись — «уволен в связи с выходом на пенсию», и после неё пустота длиной в одиннадцать лет.

Галина Петровна вписала новую строку круглым бухгалтерским почерком, не торопясь, с нажимом. «Принят на должность начальника технического контроля».

— Читается-то как, — сказал Палыч, заглядывая в книжку сбоку, как в колодец. — Начальник. Мать бы моя поглядела.

— Ты распишись сперва, начальник, — сказала Галина Петровна, подсовывая ему бумаги. — Вот тут и вот тут.

Он расписался. Ручку потом держал двумя руками — так держат документы на квартиру, когда очередь к нотариусу уже подошла, а верится ещё не до конца. Потом мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как черенок лопаты. Толян, проходивший мимо конторки, увидел пиджак, всё понял и молча пожал Палычу руку двумя своими.

— Оклад скромный, Палыч, — сказал я. — Зато власть безграничная.

— Власть я и так брал. — Он спрятал трудовую в пакет, пакет — за пазуху. — А смена у меня с какого часа?

— Ты пенсионер. С какого хочешь.

— Значит, с семи, — сказал он и пошёл к воротам, где монтажники выставляли раму, не подозревая, что зазоры у них теперь будет принимать начальник технического контроля. По должности.

* * *

Вечером я вывел «Киа» на линию. Неделя стояла пустая, а пустые недели я с некоторых пор понимаю как намёк. Способность выдана под работу, простой в договор не входит. Первый заказ высветился от школы на Чернышевского, и я поехал с облегчением, которого сам от себя не ждал.

Она вышла из школьных дверей через четыре минуты — я успел рассмотреть крыльцо и клумбу с бархатцами. Вахтёрша за стеклом пила чай. Женщина лет пятидесяти, юбка, кофта не по июню. Сумка оттягивала плечо — из неё углом торчала стопка тетрадей, перехваченная бельевой резинкой. Села назад, справа. Поздоровалась куда-то между сиденьями.

Адрес был через весь город. Я тронулся, глянул в зеркало — и чуть не пропустил свой поворот.

В замкнутом салоне её было слышно, как радио на полную громкость. Серый туман в мазутных разводах, вкус мокрого асфальта — будто на заднее сиденье погрузили не человека, а мешки с песком. И поверх серого — лимонные искры с привкусом жжёной резины. Тревога, мелкая и непрерывная, как зуммер.

Причину я принялся достраивать сам — любимое моё занятие, с известным процентом брака. Болезнь, решил я. Возраст такой, конец учебного года, была у врача, ждёт результатов. Потом поправился — деньги. Кофта старенькая, сумка не моложе. Отпускные, поди, задержали. Аналитик внутри меня разложил чужую беду по полочкам за два светофора и остался собой доволен.

Телефон у неё зажужжал на Советской и дальше уже не замолкал. Она держала его низко, в обеих руках. Набирала подолгу — и стирала. Снова набирала — и снова стирала. Так стирают сообщение бывшему — набрала, подержала палец над экраном, стёрла. Про болезнь и про деньги можно было забыть.

На перекрёстке у рынка нас поймал длинный красный. Она подняла голову, встретилась со мной глазами в зеркале — и, видимо, что-то в моём лице было такое, отчего молчать ей стало дороже, чем говорить.

— Скажите, — голос у неё был поставленный, учительский, но севший, — вы же с людьми работаете. Вам когда-нибудь писали пятьдесят человек разом? Про вас — но не вам?

— Писали. Как раз на этой неделе.

— И что вы сделали?

— Ничего. Ни одного слова.

— Так не бывает. — Она качнула головой. — Промолчали — значит, согласились. Нас так учили.

— Вас неправильно учили. — Красный кончился, я тронулся. — Расскажите, что случилось. Ехать пятнадцать минут, быстрее всё равно не получится.

Она помолчала квартал. Тетради придерживала на коленях, как кота.

— Я математику веду. Почти тридцать лет. В пятницу в седьмом «Б» была контрольная, и я поймала мальчика со шпаргалкой. Даже не наказала. Я сказала — спокойно, я никогда не кричу, — что списанная работа никому не нужна. Ни мне — мне важно, что у него в голове, а не что в тетради. Ни ему — он же себя первого обманул. Я говорила минуты три, весь класс слушал. А у него на парте лежал телефон, и всё писалось. В воскресенье в родительском чате появились восемь секунд. Ровно восемь. «Вы никому не нужны». Моим голосом. Без шпаргалки, без контрольной. Учительница говорит детям, что они никому не нужны.

— А дальше по расписанию, — сказал я.

— По расписанию. — Она усмехнулась одним углом рта. — Чат на сто двенадцать человек. Родительский комитет требует объяснений. Завуч просит объяснительную. Директор молчит, и это хуже всего. Я вчера до трёх ночи писала ответ. Четыре страницы. Про контекст, про то, какая я на самом деле. Сегодня села перечитывать — и стёрла. Начала пятую версию. Вы вот скажете — слабость.

— Скажу — повезло.

— Что?

— Повезло, что стёрли. — Я перестроился в правый ряд и сбавил. — Ваш чат — это хор. Сто двенадцать человек, из которых запись слушали все, а думали над ней трое. Остальные подпевают. Быть правым хором приятно и бесплатно. А кормится хор ответом. Каждое ваше оправдание — это ему еда: четыре страницы можно читать вслух, цитировать, выдёргивать по кусочку, пересылать бабушкам. Вы ему недельный запас корма написать хотели.

— И что же — молчать и терпеть?

— Нет. Ответить один раз. Одним предложением, самым скучным, какое сумеете составить. Вы математик — составьте, как условие задачи. Запись урока существует целиком, на том же телефоне, с которого взяли восемь секунд. Прошу выложить её полностью. Точка. И всё. Больше ни слова — ни в чат, ни лично.

Она молчала. По стеклу прошли дворники — начинало накрапывать.

— Он же не выложит. Тот, кто резал.

— Конечно, не выложит. В этом и ответ. Хор у вас грамотный, до сорока минут считать умеет. Через день кто-нибудь один спросит: а почему полную не выкладываем? И дальше они сами. Объяснять, почему восьми секундам верить можно, а сорока минутам нельзя, будет тот, кто резал. Оправдываться начнёт он. А оправдываются виноватые.

Она сидела очень прямо и смотрела на меня в зеркало уже без учительского прищура — так смотрят на ученика, который выдал верный ответ подозрительно быстро, и надо решить, сам дошёл или списал. Я ведь получается, что списал.

— Восемь секунд из сорока минут, — сказала она. Пальцы разжались, телефон лёг экраном вниз на тетради. — У нас это называется погрешность.

— Вот. Уже похоже на условие.

До её дома доехали