Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Это который…

— Который представляет интересы Олега Константиновича в бракоразводном процессе, да. Геннадий, вы человек деловой, поэтому оцените деталь: адвокат, звонящий коллеге в семь сорок утра, — это человек, которому всю ночь звонил клиент. По своей воле наш брат в такое время не звонит даже маме.

Я представил себе эту ночь — после приставов, после двора, после ролика, который тогда уже монтировался, — и ничего не почувствовал. Отметил только, что дожали.

— Он сказал: Герман Аркадьевич, давайте поговорим как взрослые люди. Я ответил: а разве до сих пор мы разговаривали как дети? Он не оценил. Торопился. — Ройтман шелестнул бумагой. — Если убрать вежливые обороты, которых там было на семь минут, предложение такое: мировое соглашение. Развод без суда по существу, раздел по соглашению сторон, Елене Викторовне — доля, квартира и отступные, размер обсуждается и, судя по тому, как быстро он назвал первую цифру, обсуждается вверх. Взамен — тишина. Отзыв заявления по побоям, никакой прессы, никакого продолжения.

— И что вы ответили?

— Что мы подумаем. Мы — это Елена Викторовна, разумеется. Она решает, я оформляю.

Вот тут меня и подняло. Не сразу — сначала внутри щёлкнул старый, почти годичной выдержки счётчик, тот, что включился ещё на двадцати трёх метрах глубины, и до сегодняшнего дня я считал его частью себя, как пульс.

— Герман Аркадьевич, подождите. Какая тишина? Мы же его почти дожали. У нас арест, у нас опись, у нас его собственные угрозы в записи, у Анны Игоревны шесть эпизодов с людьми. У вас же самого — пустоты в его отчётности за позапрошлый год, вы говорили, что теперь, с арестом доли, их можно читать. Это уголовная перспектива, вы сами сказали «вторая линия». И сейчас, когда до финиша полшага, — мировая? Он выйдет из этого разведённым и побитым, но выйдет. Целым. А должен сидеть.

Я говорил и слышал сам, как у меня садится голос — не от громкости, от нажима. На том конце было тихо.

— Всё? — спросил Ройтман.

— Нет, не всё. Я обещал. Есть женщина, вдова, у неё сын растёт без отца, потому что этот человек заказал поджог. Я стоял на кладбище и обещал ей, что виновный будет наказан. Наказан, Герман Аркадьевич. Не разведён.

— Теперь всё?

— Теперь всё.

— Тогда слушайте меня, Геннадий, и слушайте внимательно, потому что повторять это я буду без удовольствия. — Голос у него не изменился ни на полтона, и в этой ровности было больше веса, чем в любом крике. — Вы хотите справедливости. Понимаю, уважаю, сам в молодости хотел. Но мне заказана работа, и заказана она не вами. Моя клиентка — Елена Викторовна. У неё двое детей, тридцать пять процентов доли и одна жизнь, довольно потрёпанная. Она хочет выйти из этого брака живой, с детьми и с деньгами на новую жизнь. Заметьте — живой, а не правой. Это разные услуги, и я оказываю ту, которую заказывали.

— А Лёха? А поджог?

— А это, Геннадий, другое дело. В прямом юридическом смысле: другое дело, с другим составом, другими сроками давности и другими доказательствами. Мировое соглашение по разводу его не закрывает и закрыть не может. Пустоты в отчётности никуда не денутся — бумага, слава богу, не скоропортящийся продукт. Материалы Анны Игоревны не испарятся. Если по поджогу можно будет работать — по нему можно будет работать и после мировой. — Пауза. — Но решение по разводу принимает Елена Викторовна. Не вы, не я и не ваша память. Мы с вами — люди, которые носят папки и держат зонт. Не больше, хотя и не меньше.

Я стоял у окна бокса и смотрел, как во дворе Никита драит чей-то кроссовер — старательно, по этикетке. Ройтман ждал на линии. Он никуда не торопился: он знал, что глотать такое надо со временем.

— Она согласится? — спросил я наконец.

— Полагаю, да. Я обязан честно изложить ей риски продолжения, и риски эти существенные: суд по существу — это год минимум, это дети в свидетелях, это Светлана, которую придётся выводить на свет, чего Елена Викторовна не допустит никогда. Мировая даёт ей всё, за чем она приходила. — Он помолчал. — Знаете, чем отличается человек, который хочет мириться, от человека, который хочет договориться? Мириться идут, когда болит. Договариваться — когда посчитали. У них там посчитали, Геннадий. Слово «депутат», которое стоит слева от его фамилии, дорого стоит ровно до того дня, пока рядом не встало слово «приставы». Дальше цена падает на каждом упоминании. Он торопится продать, пока хоть что-то дают.

— Не спешите с ответом ему, — сказал я. — Хоть это можно?

— Это не только можно, это азбука. Кто торопится, тот платит за скорость. Мы не торопимся. — В голосе у него впервые за разговор мелькнула улыбка. — Я взял паузу до конца недели. Пусть Мещеряков поживёт с этой паузой, ему полезно, он молодой.

Я положил трубку и постоял во дворе. Пахло мокрым бетоном, за забором у кого-то работал компрессор, короткими злыми толчками.

Считать я умею, и счёт выходил разгромный в нашу пользу. Елена выходила из этого брака с деньгами и свободой, Дроздов оставался без бизнеса и без имени, а руки у нас были чистые до стерильности. Хоть в методичку вставляй.

Только в методичку не помещался тот день, когда я стоял над серым гранитом, Оля рядом поправляла цветы в банке, и я произносил слово «наказан». Слово никуда не делось, оно так и висело на мне, а разводом по нему не рассчитаешься.

Ладно. Значит, позже и другим способом. Пустоты в отчётности лежат себе и не портятся — тут Ройтман прав, бумага у нас с ним самый долгоиграющий актив. А ждать я за эту жизнь выучился.

После обеда я взял два городских заказа, пустых, как и вся неделя, а между ними, стоя в очереди на светофоре, полез в чат «ВикторАвто». Привычка уже старая: чат моего бывшего парка я читал, как эмигранты читают газеты с родины.

И зацепился на первом же экране.

«Мужики, кто с Пресни, что у вас там за движ? Стоял вчера на подаче у башни, так из офиса до часу ночи народ выходил, юристы эти в костюмах, коробки таскали»

«Не наши это, у наших СБ на ушах вторые сутки. Племянник у меня в эксплуатации там, говорит — совещания одно за другим, переговорку на этаже забронировали до конца