Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Ты в начале и в конце. Всё остальное сделали за тебя.

— И что теперь будет? С ним, с Мостовым?

— Теперь у него медовый месяц. Месяца два-три всё будет прекрасно: образцы отличные, цены сказочные, менеджеры ласковые. Потом пойдёт первая большая предоплата, и начнётся то, за что эта контора четыре раза меняла имя. Сорванная отгрузка, потом извинения, потом тишина, потом у ответчика уже другое название. — Я прикинул. — К октябрю он будет судиться со стамбульским воздухом. Причём, заметь, мы ему ничего не продавали. Он сам нашёл, сам проверил — как умел, — сам подписал. Его собственная жадность, его собственная разведка. Мы разве что дверь не заперли.

Лера помолчала.

— Знаешь, что я поняла? — сказала она. — Я даже не про Мостового. Мостовой дурак, ему положено. Я про то, что он позвонил. Ему мало было украсть, ему надо было, чтобы я знала. Вот без этого звонка мы бы ещё месяц гадали, ушла бумага или нет.

— Люди, которые воруют, часто хотят, чтобы жертва знала. Иначе им невкусно. — Я сказал это и подумал, что звонок Мостового в мои расчёты не входил, я готовился ждать подтверждения месяцами, по косвенным. Подарок прилетел сам, на крыльях чужого самодовольства. — Запиши это себе в актив, кстати. Твой конкурент только что бесплатно подтвердил тебе утечку, назвал канал рабочим и снял все сомнения. Такие услуги дорого стоят.

— В актив. — Лера повторила это без улыбки. Слышно было, как она села. — Значит, в понедельник.

— Значит, в понедельник. Ты как?

— Нормально. — Пауза. — Нет. Не нормально. Десять лет, Ген. Но уже — нормально. Знаешь, когда стало нормально? Вот когда он сказал «отдельное спасибо». До этого у меня всё-таки жила где-то мысль, что мы ошиблись, что она просто мимо принтера ходила. А тут — всё. Кончилась мысль.

В понедельник я отвёз её на Полянку к десяти и остался ждать во дворе, на парковке — она не просила, я сам сказал, что посижу внизу. Не для охраны. Для охраны у нее есть Володя. Просто есть разговоры, после которых человеку лучше сесть в машину, где его ждут, чем в пустую.

Ждал я долго, почти час, и час этот тянулся, как очередь в регистратуру. Я успел разобрать почту, согласовать с Крыловым график на неделю — он прислал фото: плита лежала серая и гладкая, как стол, и на ней уже размечали оси под колонны, — и трижды отложить телефон, чтобы не написать ей «ну что там». Там было то, что должно было быть.

Она вышла в начале двенадцатого. Шла через двор ровным шагом, кивнула охраннику на шлагбауме. Села, пристегнулась, положила сумку на колени. Посмотрела перед собой.

— Надо будет пропуска новые заказать, — сказала она. — У нас пропуска со сроком действия, у неё до декабря был. Позвоню в бюро, пусть аннулируют.

— Лер.

— Всё нормально прошло. — Голос у неё был будничный, каким при мне обсуждают отгрузки. — Я позвала её, положила лист и ручку. Сказала: пиши по собственному, с сегодняшнего дня, расчёт получишь полностью, рекомендации не проси. Она посмотрела на лист, потом на меня, и я по её лицу увидела, что объяснять ничего не придётся. Она поняла за секунду, Ген. Ни одного вопроса мне не задала. Она этот лист ждала — может, не сегодня и не от меня, но ждала.

— Вообще ничего не сказала?

— Ничего. Написала, расписалась. Но уже в дверях все-таки обернулась: «Ты не накручивай себя, Лер. Устала просто, отдохни». — Лера коротко втянула воздух. — Заботливая. Её выгоняют за десять лет вранья, а она беспокоится, что я устала. И вот что самое поганое: она это искренне сказала. Я слышала, Ген, она правда за меня переживала. У неё в голове это как-то помещается вместе.

Она не договорила и махнула рукой. Мы выехали со двора, встали на светофоре у моста. Лера смотрела в окно.

— Я вот что скажу, и закроем тему. — Голос у неё был уже другой, тише. — Я много чего умею прощать, работа научила. Обманул на деньги — переживу, деньги считаются. Ушёл к конкуренту — бывает, рынок. Но когда человек сидит рядом с тобой десять лет и всё это время знает о тебе то, чего ты о нём не знаешь… когда у него всё это время есть второе дно, а ты ходишь по первому и ничего не слышишь… вот этого я простить не могу. Не умею. Там прощать нечем.

Светофор переключился. Я тронулся и вёл машину очень аккуратно, как по льду, хотя асфальт был сухой. Она говорила про Ингу. Каждое слово — про Ингу. И каждое слово ложилось в меня, как ложатся пули в тире — в одну и ту же зону, кучно. Человек рядом. Десять лет. Второе дно. У меня стаж был поменьше, зато дно поглубже, и ходила Лера по нему каждый день босиком и ничего не слыша.

Я промолчал. В этом я теперь мастер спорта — молчать в нужных местах.

В сервис мы заехали вместе — Лера сказала, что после такого утра ей нужно посмотреть на что-нибудь простое и честное, а честнее нашей мойки в радиусе ста километров ничего не водилось. Она пила чай с Палычем у ворот, Палыч показывал ей блокнот и объяснял про зазоры, и, судя по её лицу, её отпускало — медленно, по миллиметру, как отпускает затёкшую ногу.

А в третьем часу к воротам подъехал чёрный БМВ, и из него вылез Дроздов.

Я увидел его от ангара, метров с двадцати, и сначала не поверил. Потом поверил, и внутри у меня всё пришло в боевое расписание само, без команды: где Лера — у ворот, с Палычем, в стороне. Где ребята — Мишка с Никитой на мойке, Толян в боксе, Серёга под «Вестой». Где я — иду к воротам, спокойно, не бегом.

За рулём БМВ сидел парень, совсем молодой, и смотрел строго перед собой, в одну точку, как смотрят люди, которым стыдно за пассажира. Мотор он не заглушил.

Дроздов шёл через двор. Я не видел его вблизи с прошлой осени и сейчас смотрел, что от него осталось. Осталось много — туша была всё та же, костюм всё тот же, дорогой, только сидел он теперь криво, как чехол с чужой машины. Пил он, судя по цвету лица, не первый день, но сейчас был в том состоянии, которое хуже пьяного: всё понимает, ничего не контролирует.

— Вот он! — заорал Дроздов от