Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Погода портится.

— А. Ну, погода, да — бывает. — Дальше он лезть не стал, и за это я его отдельно уважаю. — Ты вот что. Я мелкий, конечно, против твоих красивых. Но добро помню и тебе должен, не бегаю от этого. Так что, если чего — звони, не стесняйся.

Я убрал телефон и допил кофе, окончательно остывший. Итог был половинчатый и оттого честный: расходники я закрыл, ходовую нет. По ходовой мы оставались на крючке у вежливых менеджеров с их логистическим плечом, и снять нас с этого крючка можно было либо предоплатой незнакомому жулику из Домодедова, либо собственным складом — а склад это деньги, площадь и человек, который на нём живёт.

Вот, собственно, и вся арифметика сегодняшнего дня. Мне показали кран, я нашёл второй, и второй оказался вдвое тоньше первого.

Толяну я отзвонился оттуда же: с понедельника расходники идут от Русика, объёмы соберём вечером, по ходовой пока живём как жили. Старому поставщику заказы резать наполовину — по тем позициям, что Русик закрывает, — но не обнулять. Пусть висят на длинном поводке: по тому, как у них дальше поедут сроки и как будут меняться голоса в трубке, я про Орлова узнаю побольше, чем из сегодняшней экскурсии по цеху.

— Понял, — сказал Толян. И, помявшись, добавил: — Шеф, а этот, который поставщик… он нам мстит, что ли? За что?

— За геометрию, Толь. Мы встали не в том месте чужого чертежа.

— А. — Толян помолчал. — Ну, у нас свой чертёж есть. Палыч вон опять с блокнотом ходит, меряет каждый метр погонный. Говорит, где-то зазор гуляет на миллиметр. Я ему говорю: Палыч, это у тебя рулетка гуляет. Обиделся.

С этой бытовой ноты день почти выправился, и до вечера я даже успел откатать три городских заказа — мироздание прислало мне двух молчаливых старушек и одного студента с чемоданом, все трое без чертовщины, спасибо ему за выходной. А в восьмом часу, когда я парковался у Лериного дома, позвонил Захаров.

Я ответил на второй вибрации. Тишина в трубке была рабочая, его фирменная: он всегда пару секунд молчал, прежде чем начать, будто досматривал документ.

— Я же просил, — сказал он.

Ни здравствуйте, ни имени. По голосу — ровному, без металла — я не понял ничего, и это само по себе было плохим знаком: обычно у него в голосе читалась хотя бы усталость.

— Я работал по разводу. Вы сами сказали: это наше поле, туда не вмешиваетесь.

Пауза. Длинная, секунд на пять. Где-то у него там, на фоне, хлопнула дверца машины.

— Формально — да.

И снова пауза, и в этой второй паузе поместилось всё, что он думал про слово «формально», про моего адвоката, про семь замороженных сделок и про то, как теперь выглядит его «своё» на той автобазе.

— Больше так не делайте, — сказал Захаров и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. За всё время нашего сотрудничества — с первой папки в парке Талалихина, через все передачи, ориентировки и загранпаспорт за пять дней — этот человек заканчивал разговор одним и тем же словом. Принято. Слово было казённое, неласковое, но оно означало: баланс сошёлся, работаем дальше. Сегодня «принято» не прозвучало.

В доме горел свет, на кухне двигалась тень — Лера что-то готовила, судя по решительности силуэта, воевала с духовкой. Я посидел в машине ещё минуту, выключил зажигание и пошёл в дом.

Воевала она, как выяснилось, с уткой. Утка сопротивлялась второй час и пока вела по очкам.

— Не подходи, — предупредила Лера, не оборачиваясь. Волосы у неё были подколоты карандашом, на щеке мука. — У нас с ней личное. В интернете написано «простой рецепт», Ген. Простой. Я шесть раз перечитала — что-то не сходится.

— Помощь предлагать можно?

— Нельзя. Можно налить мне вина и рассказать, почему у тебя лицо, как у моего аудитора в марте.

Я налил и рассказал разрешённую часть: поставщик мудрит, пришлось съездить в Подольск, договорились, но осадок остался. Про цех, про Гурьева у окна и про фамилию Крылова, лежащую в чужом кармане, рассказывать не стал. Осадок от этого меньше не делался, зато утка у Леры к десяти всё-таки сдалась, и по такому случаю мы съели её прямо на кухне, без сервировки, отламывая кто как может. И еще, на радость Леры, утка получилась действительно вкусной.

Уже ночью, лёжа в темноте, я досчитал неделю до конца. Ивана отбили в кредит: пятница, к которой он обещал поднять архив банкомата, прошла целиком, и от него за весь день ни звонка, ни строчки. Дроздова описали при понятых. Орлов показал мне кран, цех и осведомлённость. Захаров забрал своё «принято». Урожайная неделя, с обеих сторон бухгалтерии, и сальдо по ней явно ещё не подбито.

Глава 11

Бабушка позвонила в субботу, в девять, когда я допивал первый кофе и досматривал присланный ночью прайс от Русика. Прайс, к слову, оказался вменяемый, я даже перепроверил две позиции — не опечатка ли.

— Геночка. — В трубке что-то грохнуло, потом зашипело. — Погоди, я сковородку сниму… Алиса, тише сделай! Тише, я сказала! Вот же навязалась на мою голову. Ты слышишь меня?

— Слышу, бабуль. Вы с Алисой опять воюете?

— А как с ней не воевать, если она мне с утра романсы ставит? Я ей говорю: поставь Зыкину. Она ставит. А потом сама, без спросу — какой-то дыц-дыц. Говорит, вам может понравиться. Откуда она знает, что мне может понравиться? Она меня знает без году неделя!

Шипение в трубке прекратилось, сковородка была спасена. Я сидел с кружкой и слушал, как моя бабушка отчитывает колонку — сердито и обстоятельно, без малейшей надежды на исправление, потому что колонку, как и Маркиза, переубедить нельзя, можно только перетерпеть.

— У меня новости, — доложила она, навоевавшись. — «Анабель» распустилась, вся до последней шапки. Белая стоит, Геночка, как невеста, я вчера возле неё полчаса простояла. Соседки приходили смотреть. Люда фотографировала для своего этого… телефона. Так что передай Лерочке: пусть приезжает смотреть, пока не осыпалась. И смородина пошла, первая уже висит, тёмная. В июле поспеет, как я и говорила.

— Передам. Она и сама рвётся.

— Знаю, что рвётся, мы созванивались. — И тут бабушка набрала воздуху, и я понял, к чему мы всё это время шли. Гортензии были разминкой, и смородина тоже. — Максимушка. А сказал?

О главном она спрашивает одним