Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Двор замер. Клиент у мойки — мужичок с «Логаном» — так и застыл с ключами в руке. Дроздов дошёл до меня и встал в двух шагах. Несло от него перегаром и ещё чем-то кислым, лекарственным.

— Что, доволен? — Голос у него сорвался на сип и снова набрал. — Всё забрал? Базу описали, счета встали, жена… — он задохнулся, — адвокатишку своего московского на жену натравил! Семью мою! У меня дети, ты понимаешь, ты, таксист⁈ Дети!

Я молчал.

Внутри у меня стояла очередь из слов, копившихся год. Про Лёху. Про гараж, про то, чьими руками на самом деле разобрана его жизнь. Сказать хотелось до ломоты в челюсти, но я молчал и это получалось с большим трудом. Только двор был полон народу, у народа в карманах телефоны, и любое моё слово он унёс бы отсюда с собой, в записи.

«Стоп, машинист», — сказал во мне Макс, и я стоял.

А интерфейс тем временем работал, и лучше бы он этого не делал. Потому что вблизи Дроздов читался весь, насквозь, и читать это было тяжело. Никакой ярости там не было — ярость я у него видел раньше, она бурая, с искрами. Сейчас внутри у него всё сыпалось. Сплошное осыпание, обвал породы, серое вперемешку с чёрным, без опоры, без дна. А под самым низом, под обломками, горело жёлтое — чисто и отчаянно. Страх. Настоящий, без примеси. Всё в этом человеке было гнилое, купленное или сожжённое, и это горело по-настоящему, а мне пришлось это увидеть.

Ненавидеть его от этого я не перестал. Раньше эта ненависть была у меня полегче, а теперь я таскал её со свинцом внутри, и в этом состояла вся сегодняшняя прибыль.

— Молчишь? — Дроздов качнулся ближе. — Правильно молчишь. Ты ж у нас тихий. Тихой сапой всё… — Он завертел головой, подыскивая, на ком бы ещё разрядиться, и нашёл. — А это что за… Ты чего вылупился⁈

Никита стоял у мойки со шлангом в опущенной руке и смотрел ровно так же, как остальные, только был он к нам ближе остальных, и было ему девятнадцать лет. Дроздов пошёл на него, набирая по дороге ход, и голос у него за эти три шага поднялся до визга:

— Чего смотришь, щенок? Снимаешь, да? Все снимают! Я т-тебе сниму…

Не помню, чтобы я принимал какое-то решение. Просто в следующую секунду обнаружил, что стою между ними, спиной чувствую пацана, а моя рука держит депутата повыше запястья — не выкручивая и не сжимая до боли, а держа, как держат человека, который вот-вот повалится.

— Хватит, — сказал я ему одному, вполголоса.

Он рванул руку на себя, и я разжал пальцы сам, не дожидаясь второго рывка: по его лицу было уже видно, что к парню он не пойдёт. Заняло всё это секунды две, от силы три, и за эти две секунды я успел поймать боковым зрением у ворот поднятую руку с телефоном. Мужичок с «Логаном» снимал нас, и по тому, как удобно он для этого встал, снимал давно.

— Руки, — просипел Дроздов, отступая. — Руки распускаешь… Свидетели! Все видели⁈ Он на депутата… — он поискал слово, — напал!

Никто во дворе не пошевелился. Тишина стояла такая, что было слышно, как на мойке журчит вода из брошенного Никитой шланга. Дроздов обвёл двор глазами, не нашёл ни одного сочувствующего лица, как-то разом осел — и пошёл к машине, боком, по кривой. У БМВ он обернулся и сказал уже без крика, устало, и от этой усталости прозвучало страшнее крика:

— Думаешь, всё? Ничего не всё. Я ещё живой.

Хлопнула дверь. Парень за рулём сдал назад так осторожно, будто вёз стекло, и чёрный БМВ укатился в сторону трассы.

Двор ожил не сразу. Первым отмер Толян — он, оказывается, всё это время стоял в трёх шагах позади меня с ключом на двадцать два в опущенной руке, и я предпочёл не выяснять, какие у него были планы на этот ключ. Никита смотрел на свой шланг.

— Я не снимал, — сказал он мне зачем-то. — Шеф, я правда не снимал, я просто стоял…

— Знаю. Воду выключи, топит уже.

Лера подошла от ворот быстрым шагом. Лицо у неё было белое, а плечи она держала так прямо, что мне захотелось её усадить.

— Это он? Тот, который… про которого ты рассказывал?

— Он.

— Ты весь его концерт простоял молча. — Она разглядывала меня снизу вверх, проверяя, всё ли у меня на месте. — Он тебе в лицо орал. При твоих ребятах, при клиентах. А ты стоял.

— Ответил бы — он бы это унёс. Ему сегодня нужен был мой голос, желательно громкий.

— Вот. — Лера подняла палец. — Вот это меня и цепляет. Ты сейчас объясняешь так, будто заранее прикинул, что он приедет и как себя вести.

Спорить я не стал, потому что прикинул. Не в подробностях, конечно, но общий чертёж лежал у меня в голове с той минуты, как приставы вышли из его сервиса. Когда чёрный БМВ вкатился к недостроенному ангару, я не удивился ни на грамм, и вот это, если честно, пугало меня самого куда больше, чем сам Дроздов.

Она взяла меня за рукав и не отпускала до самых боксов, и по дороге дважды оглянулась на ворота, где давно осела пыль.

Вечером, когда всё было пересказано и наполовину улеглось, я вышел на террасу и набрал Ройтмана — чтобы сегодняшнее легло в его папку сегодняшним же числом. Изложил по порядку: кто приехал, что кричал, сколько человек видело, велась ли съёмка.

— Зафиксировал, — сказал Ройтман. — Подробно проговорим завтра, сейчас поздно и вы на нервах. Одно скажу сразу. Вы всё сделали правильно, Геннадий.

Он помолчал.

— К сожалению.

Я остался на террасе. Июньский вечер стоял теплый, светлый, где-то у соседей стригли газон, и пахло этой стриженой травой на три участка вокруг. По всем законам жанра мне полагалось сейчас перебирать сегодняшний день — сип Дроздова, его осыпающееся нутро, жёлтый огонь под обломками. А я перебирал другое.

Телефон в руках мужичка с «Логаном». Поднят он был с самого начала, с первого крика, и снял всё подряд: как депутат орёт на весь двор, как депутат прёт на девятнадцатилетнего пацана со шлангом. Несколько минут материала, из которого при желании собирается что угодно — от «пьяный чиновник кошмарит бизнес» до прямо противоположного. Вопрос всегда один: у кого в руках окажутся ножницы.

И одно движение в самом конце, которое на