Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Нет, бабуль. Не сказал.

Она помолчала. В трубке тикали её ходики, где-то мяукнул Маркиз, требуя своего. Она не вздохнула и ни слова не сказала мне про камень в сапоге. Просто молчала в трубку, а мне под этим её молчанием делалось хуже, чем было бы под любой проповедью.

— Ну, — сказала она наконец. — Тебе жить. Смородину-то приезжайте собирать. Вдвоём.

И перевела разговор на кабачки. Кабачков в этом году уродилось столько, что она грозилась выдавать их гостям принудительно, в багажник, не спрашивая. Ещё минуты три я слушал про Люду, которая заходила «просто так» уже дважды за неделю и оба раза интересовалась, когда приедут «мальчики из сервиса» — бабушка произнесла это с интонацией сводни, вышедшей на пенсию, но не бросившей практику, — и про то, что Маркиз поймал крота и принёс его на крыльцо, гордый, как министр. Обычный её отчёт, летний, урожайный. Я слушал бы его ещё час.

После звонка я ещё посидел с остывшим кофе. Суббота стояла за окном во всей красе, Лера спала, в доме было тихо. «Тебе жить» в бабушкином исполнении значило не разрешение, а прогноз, и прогноз не из благоприятных. Хуже всего, что спорить было не с чем: врал я Лере уже вторую сотню дней, и каждая новая ложь ложилась на предыдущие ровно, без зазоров, как хороший каменщик кладёт стену. Мастерство росло. Гордиться им не получалось.

Заодно я в третий раз за утро проверил телефон, хотя знал, что там пусто. Пятница прошла. Иван обещал к концу недели поднять архив банкомата, того самого, что смотрит на парковку через дорогу, — конец недели наступил и кончился, а от Ивана ни звонка, ни строчки.

Читалась эта тишина двояко, и оба чтения мне не нравились. Может, на записи ничего не нашлось, и тогда мне попросту нечего сообщать. А может, нашлось — и тогда со мной готовятся разговаривать уже не в кафе с самсой. Люди этой профессии не звонят с плохими новостями, они с ними приезжают.

Потом я открыл страницу фонда. Публичную отчётность, раздел поступлений — я лазил туда каждый день с середины недели, примерно с тем же чувством, с каким в прошлой жизни открывал утренние котировки. Раздел был пуст. Двенадцать дней Шерпа истекли ещё в среду, конверт по всем срокам давно должен был лежать на чьём-то столе в Сити, а фонд молчал так же ровно, как Иван.

Два молчания за одно утро, и ни одного я расшифровать не мог.

* * *

В сервис я поехал к полудню — суббота у нас рабочая — и попал на маленький праздник, о котором никто не объявлял.

У мойки, на перевёрнутом ящике, стоял торт. Магазинный, с кремовыми розами, уже початый. Вокруг топтались Мишка, Дима и Никита, у всех троих в руках были одноразовые вилки, а у Никиты поверх вилки — лицо человека, который прыгнул с вышки и уже понял, что вода есть.

— О, шеф! — Мишка замахал вилкой. — Идите сюда! У нас тут событие. Никитос проставляется. Первая зарплата!

— Она вчера ещё была, — уточнил Дима. — Он до сегодня решался.

Никита покраснел и положил мне кусок — с той старательной точностью, с какой он теперь делал всё, от протирки стёкол до нарезки торта. Я взял тарелку и спросил, как положено спрашивать в таких случаях:

— Ну и куда первую?

— Долг закрыл. Треть. — Он сказал это, глядя не на меня, а в торт, но спина у него при этих словах выпрямилась сама. — По графику если, то к сентябрю всё закрою. Я посчитал. А это вот… — он кивнул на торт, — это с остатка. Мамке ещё цветы взял. Она сначала ругалась, что трачу, а потом ревела. Женщины, короче.

— Женщины, — солидно подтвердил Мишка, которому было до совершеннолетия еще ого-го сколько и который в женщинах понимал, как я в балете.

Торт был приторный, крем отдавал маргарином, и это был один из лучших тортов в моей жизни — в обеих, если считать честно. В прошлой мне случалось есть десерты, которые готовили люди со звёздами Мишлена. Ни один из них не был куплен на остатки первой зарплаты человеком, который три недели назад стоял у моих ворот, не решаясь войти.

Фон над всей мойкой стоял золотистый, тёплый, и я в нём погрелся минут десять, прежде чем ехать по делам. Погода в моей жизни в последнее время стояла такая, что греться следовало впрок.

Про сами поездки скажу коротко: их не было. Вернее, были — четыре заказа, все четыре пустые, как приёмная в воскресенье. Пенсионер до рынка, две подружки до салона, парень с рюкзаком до вокзала. Ни у одного из них ничего не болело — из того, что лечится разговором. Мироздание последние дни не подкидывало мне ни единого человека, которому надо, и я уже начинал коситься на эту тишину с подозрением. По условиям моей должностной инструкции простой не предусматривался, а что предусматривалось за простой — я выяснять не хотел. Оставалось надеяться, что у мироздания тоже бывают отпуска. Июнь всё-таки.

Лера позвонила в четвёртом часу, и по первому же слову я понял: случилось.

— Ген. — Голос у неё был странный, сдавленный, как у человека, который старается не засмеяться в театре. — Он позвонил.

— Кто?

— Мостовой. Сам. Лично. Слушай, я тебе сейчас дословно, я записала даже, потому что это надо сохранить для истории. — Она втянула воздух. — «Валерия Сергеевна, звоню поблагодарить. Вы же понимаете, рынок тесный, информация ходит. За таких хороших поставщиков — отдельное спасибо». Отдельное, Ген. Спасибо.

— А ты?

— А я сказала: всегда пожалуйста. — Она всё-таки засмеялась, коротко и зло. — И знаешь, что самое смешное? Он звонил поиздеваться. У него голос был, как у кота над сметаной. Он думает, что увёл у меня контракт. Он контракт подписал, Ген. С ними. Вчера.

Я отставил стакан с водой и позволил себе три секунды чистого, ничем не замутнённого удовольствия. Сработало. Бумага, полежавшая на столе две минуты в четверг, к субботе превратилась в подписанный контракт на другом конце Москвы. Скорость впечатляла: Инга передала информацию срочно, как передают горячее, пока не остыло. Значит, канал у неё отлаженный, и ходит по нему она не первый раз.

— Так, стоп. — Лера перестала смеяться. — Объясни мне ещё раз, только медленно. Я положила на стол бумагу, которую не собиралась подписывать. Через два дня мой конкурент подписал контракт с конторой, у которой четыре имени и два арбитража.