Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Она думала. Зажигалка щёлкнула ещё раз.

— Десять дней, — сказала она. — Но учтите: моё терпение — величина переменная, и вы её только что почти исчерпали. Если за десять дней ваш «финал» не материализуется, я выхожу с тем, что есть, и дальше работаю сама.

Она повесила трубку, а я подумал, что удерживать эту женщину — занятие из разряда «держать дверь против весеннего паводка». По-человечески она была права кругом: три года её работы и её риска. Тактически права была тишина. Я выбрал тишину и сделал себе заметку: с меня финал. Долги такого рода накапливаются быстрее денежных.

Параллельно, в переписке, шла вторая операция дня — тихая, на два экрана.

В 13:52 Лера написала: «М. ушла на почту. Документ у меня. Кладу». В 13:54: «Лежит. Приёмная пустая. Мне это не нравится, если что». В 13:55 я ответил: «Не сиди у окна. Займись делом, у тебя переговоры в два». В 13:57: «Не учи. Всё, ушла к себе». В 14:09: «Была. Зашла с бумагами к принтеру, вышла через минуту сорок. Не смотрела в мою сторону вообще». В 14:11: «Документ на месте?» В 14:14: «На месте. Лежит, как лежал… Ген, может, я зря всё это? Может, она просто к принтеру?» В 14:15 я написал: «Может. Узнаем. Теперь ничего не делаем и живём как жили».

Живи как жила — легко советовать. Сам я в это «ничего не делаем» умею, как кот в плавание. Документ остался на столе, Инга прошла мимо него за минуту сорок, и что она успела — снять на телефон или запомнить своей радарной памятью — не знал никто, и узнать это можно было единственным способом: ждать. Если бумага уплыла, через какое-то время в мире случится движение — чей-нибудь звонок или свежий интерес к стамбульской конторе с четырьмя именами. Вода дырку найдёт. Наше дело — не дёргать поплавок.

В шестом часу агрегатор мигнул заказом, и заказ был жирный: Серпухов — Москва, деловой центр. Точка подачи — проходная приборного завода, точка назначения — Пресненская набережная. Сити.

Я смотрел на экран секунды три, и все три секунды во мне заседала комиссия. Слово «Сити» после той поездки с Марго отдавало ржавчиной, и внутренний осторожный голос — голос, который положено слушать, — говорил внятно: не бери. Второй голос, счётный, возражал цифрами: тариф полтора, вечер, обратно наверняка кто-нибудь подсядет из Москвы. И третье соображение, самое ядовитое: в этих башнях работает тысяч триста народу. Считать весь квартал заминированным из-за того, что в нём сидит один Артур Суренович, — это уже диагноз, а не осторожность. Паранойя — тоже расход, и немаленький.

Комиссия проголосовала два против одного. Я принял заказ.

Пассажиром оказался инженер с завода, командированный на переговоры, при нём два чемоданоподобных кейса с образцами — что-то по контрольно-измерительной части, он вёз это добро заказчику и заметно волновался. Всю дорогу он репетировал вполголоса, шевеля губами, и фон у него стоял лимонный, мелко-пузыристый, экзаменационный. Перед Окружной он один раз спросил меня, не знаю ли я, строгие ли там пропуска, и я честно ответил, что пропуска там — самое доброе, что с ним сегодня случится. Он не понял, но кивнул.

К точке высадки мы подкатили в самом начале седьмого. Та же плитка, тот же навес, у бордюра всё так же кто-то кого-то ждал с шофёром. Я открыл багажник и взялся за первый кейс.

Кейс весил килограммов пятнадцать, инженер суетился рядом, пытаясь помочь и мешая, — и в этот момент стеклянные двери разъехались и выдали на тротуар двоих.

Я узнал их разом, как узнают воду, в которой тонул.

Артур шёл первым, на полшага впереди, в летнем сером костюме. Марго — за ним, и даже походка у неё была та же: экономная, по прямой, ничего лишнего. Они прошли метров пять от дверей и встали у края тротуара, лицом друг к другу, продолжая разговор, начатый где-то там, за стеклом.

До них было метров двенадцать.

Тело среагировало раньше всяких решений: я согнулся обратно к багажнику и стал очень занятым человеком. Во рту, знакомой волной, поднялся металл — мой собственный, родной, почти годичной выдержки. «Не смотри в упор, — сказал Макс изнутри, спокойно, как диспетчер. — Работай багажником. Ты мебель. Мебель не смотрят».

Мебель. Я перехватил кейс, поставил его на тротуар с максимальной обстоятельностью и полез за вторым. Руки работали сами, а голова тем временем провела короткое совещание по безопасности, и итоги были плохие. У службы безопасности этого дома есть моё лицо — Иван раздавал мои фотографии не из личного альбома. Я стоял у парадного входа их конторы, в двенадцати метрах от их первых лиц, и каждая секунда этого стояния была лишней. По уму следовало отдать инженеру его кейсы и уехать немедленно, не разгибаясь.

Я остался. Храбрость тут ни при чём — жадность, обыкновенная жадность разведчика. Такой дистанции у меня не будет больше никогда, а информация с этой дистанции стоила дороже всего, что я заработал за месяц. И я тянул время, как умеют тянуть его только водители: поправил кейс, которому ничего не грозило, и проверил на нём ремешок, которого не было. Потом присел завязать шнурок — шнурок, надо отдать ему должное, действительно развязался, у судьбы сегодня было хорошее настроение. Инженер побежал за тележкой, и это подарило мне ещё полминуты законного стояния.

Читать на двенадцати метрах — занятие на самой границе возможного. Сигнал шёл рваный, глухой, как радио через два бетонных дома: никаких подробностей, только крупные пятна. Но и крупных пятен хватило.

Между ними двумя не было тепла. Вот вообще, ни полоски. Там, где у людей, что-то делящих, обычно тлеет хоть старая привязанность, хоть общая усталость, у этих стояла та же ржавчина пополам с болотом, что я видел в машине в первой поездке, только гуще. Тогда я смотрел на эту трещину с одной стороны. Теперь видел с обеих: она была сквозная.

Марго держала свой серый расчерченный фон, бумажный, со вкусом канцелярского клея. Список. Она приехала по списку и сейчас, судя по всему, закрывала очередной пункт — стояла прямо и говорила коротко, без единого жеста. С бывшими возлюбленными так не разговаривают, с врагами, пожалуй, тоже. Такой тон приберегают для должников.

А вот Артур меня удивил, и удивил сильно. От него несло страхом. Не тем застарелым, слежавшимся страхом, который люди носят годами и уже не замечают, а свежим, влажным и со стеклянным привкусом по кромке. Такой страх