Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

жалко. — Я подал Лере горбушку. — И две минуты, когда он полежит без присмотра. Всё остальное она сделает сама. Если она та, за кого мы её держим, — документ уйдёт, и мы узнаем, куда. Если нет — полежит и вернётся в папку, и мы извинимся. Молча, перед собой. Мы уже делали такую процедуру.

Лера молчала долго. Янтарь её ходил медленными волнами, и по краю тянулась серая нитка — ей было погано. Десять лет дружбы кончались не скандалом, а вот этим: технической операцией с документом-приманкой.

— Расскажешь подробно? — спросила она наконец.

— Расскажу. Не сегодня. Мне нужно два дня, чтобы подобрать правильную наживку — такую, чтоб у человека руки зачесались.

Лера смотрела, как я вкусно откусываю горбушку маслом и солью.

— Знаешь, что меня в тебе пугает? Ты сейчас говорил про мою подругу, и рука у тебя ни разу не дрогнула. Ты хлеб мажешь ровнее, чем я в спокойной обстановке.

— Дрогнет ещё. У меня отложенная реакция, я всё переживаю ночью, по расписанию.

— Врёшь ведь.

— Вру.

— Ужасный ты человек, Геннадий Дмитриевич. — Она посмотрела на кусок хлеба в своей руке, потом отобрала у меня горбушку вместе с маслом и откусила. — Твой сто процентов вкуснее.

— Еще бы.

Больше в тот вечер мы к этому не возвращались. Она ушла отвечать на письма, а я домыл сковородку и полез в телефон выяснять, сколько стоит доставка образцов ткани из Стамбула. Цифру следовало знать заранее: в бумаге, которую мы положим на стол, всё должно сходиться до рубля, включая логистику.

Легли рано. Телефон мигнул, когда я уже уплывал: Толян. «Шеф, по новому поставщику опять тишина. Две позиции висят с пятницы, клиент с Крузаком звонил два раза. Что говорить?»

Я ответил одним пальцем, не открывая толком глаз: «Говори — до среды. Утром сам наберу».

Июнь на дворе, отпуска, у смежников всё едет, у перевозчиков всё едет. Наладится, куда оно денется.

Спал я крепко. Организм за день своё отработал и в дискуссии со мной вступать отказался.

Глава 8

В среду к одиннадцати я поднялся в контору Ройтмана на Тверской. Можно было и по телефону, но по телефону он выдаёт результат, а мне сегодня нужен был процесс. Я хотел понимать механику удара, который мы наносим, до последней шестерёнки — в моём положении непонимание стоит дороже бензина до Москвы.

Герман Аркадьевич принял меня в кабинете, где всё стояло на своих местах с такой основательностью, будто мебель тут расставлял геодезист. Он выложил на стол папку, снял с ручки колпачок, щёлкнул им и открыл заседание.

— Излагаю всю цепочку, Геннадий, вы любите цепочки. Пункт первый. Наше заявление об обеспечении иска суд рассматривает в день поступления и без извещения другой стороны — это норма, а нам она дала эффект внезапности. Дроздов узнал о том, что его имущество арестовано, последним из всех участников процесса. Полагаю, из телефонного звонка своего юриста, и не завидую я этому юристу.

— Кожину.

— Кожину, — подтвердил он с удовольствием дегустатора. — Пункт второй. Определение об обеспечении приводится в исполнение немедленно. Слово «немедленно» в законе встречается нечасто, и каждый раз его приятно видеть. Исполнительный лист я вчера видел. Пункт третий: копия определения ушла в Росреестр, и все семь регистрационных действий по его сделкам встали. Покупатель уже получил уведомление и уже, смею думать, сделал звонок, о котором мы с вами можем только догадываться. Пункт четвёртый: лист передан в отдел судебных приставов. Возбуждение производства, выезд, опись — вопрос ближайших дней.

— Погодите. — Я поднял руку, притормаживая этот поезд. — Объясните мне одну вещь, я на ней спотыкаюсь. Подъёмники, стенд, эвакуатор — это же имущество фирмы, а не его личное. Елене принадлежит доля. Как мы можем арестовывать чужое железо?

— Прекрасный вопрос, на нём спотыкаются и коллеги с дипломами. — Ройтман даже оживился, у него это выражалось в том, что он одел колпачок обратно. — Мы и не арестовываем чужое железо. Смотрите. Делится доля в обществе, вы правы. Поэтому арест наложен на неё — Дроздов теперь не может свою долю ни продать, ни подарить, ни заложить, и в реестр никакие изменения не пройдут. А отдельным списком идёт то, что оформлено на него как на физическое лицо, а оформлено на него, по жадности его и по глупости, немало: производственная база вместе с землёй, эвакуатор и ещё по мелочи. Вот это — его личное, и это описывают приставы. Оборудование, которое числится за обществом, никто пальцем не тронет, и когда его юрист побежит жаловаться, что мы разоряем фирму, — а он побежит, — жалоба рассыплется об эту простую бухгалтерию. Каждый удар по своему адресу, Геннадий. За этим я слежу лично, потому что один удар не по адресу — и вся конструкция едет в кассацию.

— А если он обжалует?

— Пусть обжалует, я даже помогу ему со ссылками. — Ройтман снова снял и одел колпачок обратно. — Частная жалоба на определение об обеспечении иска его исполнения не приостанавливает. Пока он пишет, имущество стоит. Пока имущество стоит, писать ему становится всё грустнее. Юриспруденция, Геннадий, наука о времени. Кто понял про время, тому необязательно кричать.

Я смотрел на него и читал: поверх глубокого индиго шёл тёплый рабочий ток, а на вкус в кабинете стоял чай с лимоном, хотя чая нам ещё не приносили. Ройтман был счастлив. Не победой даже — правильностью. Так фонит мастер, у которого мотор собрался с первого раза и завёлся с полоборота.

— Герман Аркадьевич, вопрос дилетанта. Мы всё время бьём по имуществу. По деньгам, по железу, по доле. А по нему самому? — Я подбирал слова аккуратно, как гайку на сорванную резьбу. — За то, что он делал. За поджог, за Светлану. Посадить его — можно?

Пауза вышла длиннее его обычных. Ройтман снял очки, протёр их салфеткой, надел обратно. Индиго у него потемнело на полтона.

— Можно ли посадить человека — вопрос не юридический, а арифметический, и слагаемые там не все наши с вами. — Он аккуратно выровнял папку по краю стола. — Давайте я отвечу, когда у нас на руках будет побольше бумаги. Сейчас любой мой ответ будет вам либо врать, либо обещать, а я не люблю ни того, ни другого.

Он увёл разговор дальше, к срокам и датам, и увёл мастерски, без шва. Только я этот шов видел. Ответ у него был, ответ мне бы не понравился, и он это знал. Я убрал вопрос обратно в карман — с возвратом.

Уже в дверях он добавил,