Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Он убрал лист в папку и выровнял её на столе.

— Значит, вопрос остаётся открытым.

Люк подо мной закрылся так же беззвучно, как открывался, и я стоял на его крышке, и крышка была толщиной в угол наклона одной камеры.

— Открытым, — повторил Иван и посмотрел на меня уже прямо. — Поэтому так. Напротив вашей парковки, через дорогу, отделение банка. В тамбуре банкомат, у банкомата своя камера, пишет в собственный архив, угол у неё другой. Архив нам обещали поднять. К концу недели посмотрим, что цепляет она.

Он поднялся, забрал папку, бросил на стол купюру за нетронутый чай.

— Никуда не уезжайте, Геннадий Дмитриевич. Вы у нас пока единственный, кто этого человека видел. Свидетель, — он попробовал слово на вкус и остался недоволен. — Ценный.

Собирался я сказать ему что-нибудь нейтральное на прощание, из вежливого набора, и уже открыл рот — и закрыл. Потому что поймал напоследок его фон целиком: ржавчина, усталость, и в самой глубине, подо всем, короткая обиженная искра, совсем человеческая. Его гоняли. Его, профессионала с многолетним стажем, гоняли сверху, как стажёра, и гоняли за что-то, к нашим фотографиям отношения не имеющее. Уставшему человеку нельзя дерзить и нельзя сочувствовать — и то и другое он запомнит. Уставшего человека надо просто отпустить.

Я кивнул. Он ушёл первым, парень от косяка снялся следом, и дальний зал сразу стал обычным залом обычного кафе, где хорошо кормят.

До машины я дошёл на ровных ногах и даже, кажется, обычным шагом. По дороге успел купить в окошке у входа бутылку воды и расплатиться, не уронив ни монет, ни лица. Организм — хороший работник, он держит смену до конца. Сел. Положил руки на руль, на девять и три. Посидел.

Чтение в упор, через стол, с собственным адреналином пополам. Тариф известный: виски сдавило, к затылку подкатывало тёплое и мутное. Я опустил стекло и сидел, слушая набережную. По реке шёл прогулочный теплоход, с него доносилась музыка, что-то бодрое, из девяностых. Жизнь была прекрасна примерно в четырёх метрах от меня. Требовалось до неё дотянуться.

Мозги мои сегодня были ни при чём — вот что следовало признать честно, глядя в зеркало. Всю дорогу домой я собирался гордиться выдержкой и деталью с аварийкой, и выдержка была, и деталь была, только решающим оказался угол наклона кронштейна, который лет пять назад прикрутил к фасаду банка неизвестный монтажник. Прикрутил бы на десять градусов ниже — и разговор в дальнем зале закончился бы иначе, и продолжение у него было бы уже с другими людьми, в помещении без самсы. Я мысленно отыскал этого монтажника и пообещал ему бесплатное ТО пожизненно.

А в пятницу они поднимут архив банкомата. И там будет либо ещё одна мёртвая зона, либо живая. Монета уже подброшена, вертится, и повлиять на её полёт я не могу никак. Незнакомое ощущение. В прошлой жизни я уже покупал бы этот банк вместе с банкоматом.

Подняв глаза от своих рук, я увидел под дворником белый листок. Квитанция. Пока я сидел в дальнем зале и решал вопросы жизни и смерти, город зафиксировал, что машина моя стоит в зоне платной парковки без оплаты, и выставил мне за это счёт. Я достал её, постоял с ней в руке. Судьба сегодня явно работала с юмором: жизнь она мне оставила, но пять тысяч рублей забрала — чтоб не расслаблялся. Я убрал листок в бардачок, к страховке. Оплачу. С судьбой надо рассчитываться вовремя.

К Лере я приехал в восьмом часу, по дороге заехав в «Пятёрочку» — за бородинским. Со вчерашнего вечера, с Павла Григорьевича с его пакетом, мне хотелось этого хлеба до странного сильно, как в детстве хочется чужой игрушки. Взял буханку, посмотрел на дату — свежая. Люба одобрила бы.

Лера обнаружила хлеб на кухне минут через десять после моего приезда и вынесла его в гостиную на вытянутой руке, как вещественное доказательство.

— Так. А это у нас что?

— Хлеб. Чёрный. Люди едят.

— Ген, мы с тобой завтракаем тостами и этой твоей чиабаттой. — Она повертела буханку, изучая. — И вдруг бородинский. Сам. Без повода. Я хочу знать, что случилось. Женщина? У неё пекарня?

— Пассажир вчера был. Хлебный человек. Вспомнил вкус.

— Пассажир. — Она прищурилась, и прищур был профессиональный, закупочный, под таким прищуром у неё монополисты снижали цену. — Показания путаные. Вчера ты приехал в двенадцатом часу, хлеба при тебе не было, я проверяла… то есть я не проверяла, но его не было. Сегодня хлеб есть, а пассажира нет. Где ты его прятал сутки, Ген? В себе?

— Носил с собой. Идеи надо вынашивать.

— Буханку он вынашивал. — Она положила хлеб на стол и посмотрела на меня с сожалением врача. — Всё с тобой ясно. Если завтра ты купишь кефир, я буду знать, что тебя подменили.

Кефир, между прочим, я тоже хотел купить. Промолчал — не всё следствию сразу.

За ужином она рассказывала про день, и день у неё был среднего качества: узбекская отгрузка встала на таможне на сутки, Маша уронила в шредер не тот договор, а Инга… На Инге Лера положила вилку.

— Третий раз за две недели, Ген. Сегодня опять: Лерочка, а что у нас по турецкому направлению, я слышала, ты кого-то ищешь. Между кофе и почтой, вскользь. Она всегда всё спрашивает вскользь, я раньше думала — манера такая. — Лера смотрела в стол. — Я доступы ей обрезала ещё в мае, ты знаешь. Она теперь работает как радар: сама ничего не видит, ходит и слушает. И я хожу рядом и тоже слушаю, и мне это надоело. Я так не могу — работать в собственном офисе, как в тылу врага.

— Значит, пора заканчивать.

— Как? Уволить — она уйдёт с тем, что уже знает, и я даже не пойму, кому она это отнесёт. Ловить за руку — за какую? Она ничего не выносит, она запоминает.

Я доел, отодвинул тарелку и некоторое время смотрел на буханку бородинского, начатую с горбушки, которую пододвинул к себе, чуть помазал растительным маслом, присыпал солью…

— Мне тоже, — тихо сказала Лера, наблюдая за моими действиями. Я улыбнулся и повторил ритуал. Сам же думал про её Ингу. Схема сложилась ещё на прошлой неделе, у камина она требовала только одного недостающего звена, и сегодня, слушая Леру, я это звено увидел.

— За руку ловить не будем, — сказал я. — Мы ей руку сами наполним. Дадим унести.

— Что унести?

— Один документ. Настоящий с виду, пустой по содержанию. Такой, который не