Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Экран засветился через три секунды. Он прочитал. Потом перечитал, шевеля губами, и положил телефон на колено экраном вниз.

Дальше ехали молча, километра три. Я не лез, по ореолу и так всё было видно: карамель стояла смятая, и сквозь неё серебряной иглой пробивалось холодное, которое он давил ещё с разговора про кота. Тонкая трещина по глазури.

— «Конечно, Пашенька, — процитировал он наконец ровным голосом, — если тебе так будет удобнее. Главное, чтобы ты не расстраивался». И смайлик в конце.

Он помолчал.

— Она бы меня убила за такой вопрос. Живая-то. Она бы мне это пианино на голову надела вместе с табуреткой и ещё бы неделю не разговаривала. А эта смайлик прислала.

— Вот вам и весь тест, — сказал я. — За «ну лааадно» с тремя «а» скажу честно, сделано хорошо, я такого раньше не видел. А про пианино она вам ответила чужими словами. Живая бы табуреткой, эта смайликом. Разница как по мне очевидна, и сразу видно, что там внутри никого.

Он издал звук, не то смешок, не то всхлип, разбирать я не стал. Имеет человек право на неопознанные звуки.

* * *

К его дому подъехали в десятом часу. Длинная брежневская панелька в глубине квартала, кусты сирени у подъездов, в окнах горело вразнобой. Он не спешил выходить: сидел, держал на коленях пакет с бородинским и смотрел на свою дверь.

— Я его не удалю, — сказал он. Без вызова, просто отчитался честно. — Не сегодня. Не смогу.

— И не надо сегодня. Так сразу и не бывает, и не должно бывать. — Я развернулся к нему вполоборота. — Я вам другое скажу, можно? У вас есть человек, который отвечает дольше трёх секунд. Который может обидеться, наговорить лишнего и уехать на полгода. Со всеми люфтами, заводскими и честными. Таких больше не выпускают, Павел Григорьевич, производство свернули.

Он посмотрел на меня. Потом на пакет. Хлеб он покупал по просьбе программы, мы оба это знали, и вторую вещь знали тоже: бородинский в этой семье любила не одна Люба, такие вкусы ходят по наследству.

Приложение показало сумму. Он посмотрел и вытащил наличные и протянул мне сверх счётчика две бумажки.

— Возьмите. За остановку и… ну, за разговор.

— Остановка посчитана, у меня тариф с ожиданием. — Я отвёл его руку с деньгами, аккуратно, чтобы не вышло обидно. — Это работа, Павел Григорьевич, за неё по счётчику. А разговор бесплатно, у нас акция.

Он усмехнулся, убрал деньги, попрощался за руку — ладонь оказалась тёплая и твёрдая — и вышел. Я не уезжал. Сидел с включённым мотором и смотрел, потому что чувствовал, что досмотреть надо.

Он дошёл до подъезда и остановился под козырьком. Достал телефон, и я успел подумать: ну всё, сейчас отчитается, что доехал. Он и правда потыкал в экран, а потом приложил трубку к уху. Приложение к уху не прикладывают.

Стоял он спиной ко мне, лица я не видел, слов не слышал. Видел только, как он свободной рукой перехватил пакет с хлебом к груди, поудобнее. Говорил недолго, меньше минуты. Что говорил — могу лишь догадываться, но догадка у меня была подкреплённая: «Ксюш, приезжай в субботу. Я бородинского купил… как мама любила».

Может, я половину и сочинил. Имею право, у меня после таких смен фантазия работает в сторону хорошего, иначе на этой работе не выжить. Но звонил он дочери, тут сомнений нет: перед звонком он долго листал контакты вниз. Программа висела бы первой строкой, в избранном.

Дверь подъезда хлопнула. Я выдохнул, вырулил из квартала и погнал к Лере по пустой Варшавке.

* * *

Расплата догнала на середине дороги, честная, по прейскуранту. Виски сдавило обручем, к затылку подкатило тошнотворное тепло. До полноценной мигрени не дошло. Полтора часа чтения в упор, с резонансом в замкнутом салоне. Дешевле такое не обходится, но все же, это не как оказаться посреди вокзала и в метро в час пик.

Думалось сквозь обруч на удивление ясно. В голове крутился Павел Григорьевич со своей подпиской, и крутился он там неспроста. Я понимал, куда заворачивает эта карусель, и честно пытался её притормозить. Не вышло.

Потому что взять моё собственное хозяйство. Лежит на дне морском Максим Викторов, скоро год как утонул, тела нет, свидетелей нет. И приходят от него письма. Живые, рукописные, с росчерком и любимой присказкой, на непальской бумаге ручной выделки. Он рассуждает о нирване, распоряжается активами, просит перечислить деньги в фонд. Покойник дописывается. Каждый месяц понемногу, и слова ему сочиняю я, с той разницей, что у Павла Григорьевича этим занимается программа за девятьсот рублей в месяц, а у меня перо и дорогая бумага. Ему больно, поэтому он не даёт умершей закончиться. У меня причины тактические, и звучит это, если честно, куда паршивее. Разбирал весь вечер чужой механизм на винтики, а под тряпкой обнаружился свой, той же марки, только в обслуживании дороже.

Ладно. Со своим покойником у меня хотя бы цель есть, и когда-нибудь я дам ему упокоиться по-настоящему, с концами. Вторая мысль оказалась хуже, и гнал я её дольше. Она была про Леру.

Лера любит человека, которого нет ни в одном документе. По паспорту рядом с ней Геннадий Дмитриевич Петров, таксист из Серпухова. По факту — неизвестно кто, гибрид, самозванец с чужими руками и памятью о Давосе. Она гладит по голове конструкцию, собранную из архива человека, которого больше нет. И чем я, спрашивается, лучше приложения? Отвечаю тепло, прихожу вовремя, а собран, между прочим, из чужого архива.

Я гнал эту мысль до самого поворота на посёлок и на повороте нашёл, чем её бить. Я живой. Я устаю и торможу с ответами, в четыре утра я никому не отвечу за три секунды, потому что сплю и, по показаниям Леры, похрапываю в две дырочки. Я умею злиться: в пятницу я забрал у неё тёрку над казаном и отогнал её от зирвака шумовкой, как кота от стола. Пианино, которое трогать нельзя, у меня тоже имеется, и не одно, у меня их целый склад с описью. Спроси она у меня что-нибудь такое, за что живой человек разозлится, — я разозлюсь, и никакого смайлика она не получит.

Значит, разница есть. Небольшая, зато существенная: меня не отшлифовали под удобство, я весь в заусенцах, и заусенцы мои собственные, не сгенерированные