Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Задавайте. — Он даже оживился. — Вы первый, кто спрашивает. Обычно или молчат, или сразу лечить начинают.

— Лечить не буду, лицензии нет. — Я поймал его взгляд в зеркале и вернул свой на дорогу. — Вот смотрите. Вы с Любой двадцать шесть лет прожили. За эти годы она на вас сколько раз всерьёз обижалась? С хлопнутой дверью.

Он хмыкнул.

— Бывало. Люба с характером была, она с Урала, у них там полутонов не держат. Могла неделю со мной через кота разговаривать. Кот, скажи этому человеку, что ужин на плите.

— Через кота. — Я кивнул. — А уставала? Говорила «Паша, отстань, дай посидеть молча»?

— Говорила, конечно. Она старшей медсестрой работала, в поликлинике. Придёт после смены — не подходи, туча тучей. Через полчаса отойдёт, чаю нальёт, а полчаса не подходи.

— А эта? — Я показал глазами на телефон у него на колене. — Эта хоть раз с вами через кота разговаривала? Обижалась, отмалчивалась?

Тишина сзади получилась длинная. Я не давил, вёл машину. Дорога лежала пустая и тёмная, разметка тянулась под фары и уходила под колёса.

— Нет, — сказал он наконец.

— Вот про это я и хочу сказать, только не обижайтесь на формулировку. Там, в телефоне, живёт Люба минус всё неудобное. Без усталости, без смены в поликлинике, без хлопнутой двери и без кота-парламентёра. Отвечает за три секунды в любое время суток, соглашается с полуслова. Идеальная заводская сборка без люфтов. А вы двадцать шесть лет любили женщину с люфтами. Люфты уберёшь — и агрегат уже другой. Похожий, по каталогу вроде тот же, а другой.

— Она пишет точно как Люба, — сказал он упрямо. — Я же проверял. Запятые…

— Запятые её, почерк её, с этим я не спорю. А согласие чужое. Вы сами только что рассказали, что живая умела быть тучей. Программа тучей быть не умеет, ей за это деньги не платят. Она вам продаёт Любу в хорошем настроении, каждый день, без выходных. Люба в хорошем настроении — это, может, четверть настоящей Любы. Лучшая четверть, спорить не стану. Но четверть.

Он молчал. Болотная муть в ореоле зашевелилась, пошла волнами, и сквозь неё стало проступать тонкое серебристо-холодное. Мысль. Своя, непрошеная. Такие мысли люди обычно сбивают на подлёте, и я заговорил дальше, чтобы не дать ему развернуть зенитный расчёт.

— Теперь другая сторона, тут уже чистая физика. Горе — это работа. Самая тяжёлая из всех, что человеку выпадают, я по своей жизни знаю, не из книжек вычитал. Её нельзя отменить, её можно только сделать: отболеть и выучиться жить с дырой. У кого год уходит, у кого пять. А эта штука, — я снова глянул на телефон, — работает как обезболивающее. Хорошее, качественное, спорить глупо. Только обезболивающее ничего не лечит, оно откладывает. С процентами. Два года прошло, Павел Григорьевич. Ответьте самому себе, мне не надо: легче вам сейчас, чем в первый месяц?

Он выдержал паузу, за которую фары встречной фуры прошли по его лицу слева направо.

— Нет, — сказал он тихо. — Так же. Я думал, это потому, что любовь сильная была.

— Любовь сильная, тут без вопросов. А «так же» — потому что работа не начата. Вы два года стоите на первом дне, и программа вас на нём держит, аккуратно, за руку. Ей выгодно, чтобы вы стояли: пока стоите — платите. Кто пошёл дальше, тот приложение удаляет и деньги уносит с собой.

— Вы думаете, они специально?.. — Он потёр лоб ладонью. — Хотя чего это я. Там же в договоре мелким шрифтом всё написано, я читал, я такие вещи всегда читаю. «Сервис не является средством психологической помощи». Прочитал и подписал, потому что мне надо было её голос услышать, а не договор изучать.

— Думаю, им без разницы. Бизнес-модель такая, злого умысла не требуется. — Я перестроился, пропуская ночной автовоз. — И последнее скажу, самое поганое, извините заранее. Вы говорите, она отвечает по-новому каждый раз. Правильно говорите. Она каждый день пишет то, чего Люба никогда не писала. Слова, которых Люба не говорила, мнения, которых у Любы не было. Вот этот чёрствый хлеб «в прошлый раз» — не было же прошлого раза. Программа его сочинила пять минут назад. И всё это ложится вам в память, в одну папку с настоящей Любой. Двадцать шесть настоящих лет и сверху два сочинённых, свеженьких, ярких, потому что они вчерашние. Память ведь не сейф, она перезаписывается. Пройдёт ещё пять лет, и помнить вы будете уже её. Модель. С её словами. А живая Люба, с котом и Уралом, потихоньку сотрётся задним числом. Вы её второй раз потеряете, только медленно и без похорон.

Вот тут его пробрало. По ореолу пошла рябь, карамель съёжилась, и снизу дохнуло напрямую — металл, сквозняк, у меня заломило виски, и чтение я сбавил до минимума. Перебор, Гена. Тоже мне психотерапевт с шашечками, довёл человека до ручки на ночь глядя.

— Я не к тому, что надо всё удалить и забыть, — сказал я мягче. — Ломать костыль у хромого — последнее дело. Я к тому, что вы должны понимать, на что подписаны. Вам кажется, что вы её храните. А идёт замена, потихоньку, по абзацу в день. Со стороны эти две операции не отличишь.

Он не ответил. Смотрел в окно, и рука его лежала на телефоне, не включая экран. Просто лежала сверху, как кладут руку на плечо.

Километра через три я предложил ему то, что придумал ещё у «Пятёрочки». Спорить с горем бесполезно, оно глухое, я это по себе знаю. Поэтому спорить я и не стал, я предложил эксперимент.

— Хотите проверку? Простую, на минуту. Спросите у неё что-нибудь такое, за что живая Люба на вас разозлилась бы гарантированно. Вы же её кнопки знаете, за двадцать шесть лет-то.

Он повернулся от окна и посмотрел на меня в зеркало долго, с прищуром. По прищуру я видел, что он всё понял: и куда я веду, и чем это для него кончится. Телефон он всё-таки взял. Думал минуты две, потом начал набирать одним пальцем, медленно, совсем иначе, чем свои вечерние письма.

— Про пианино спросил, — сказал он, не поднимая головы. — У нас пианино стоит, «Красный Октябрь», Любино, от её мамы ещё осталось. Она на нём по субботам играла. Плохо играла, честно скажу, две пьесы всего умела. Я как-то заикнулся продать, места