Северный ветер - Алекс Крэйтон

вёл беседу с гостем на крыльце, конюхи и сенные девки, осмелев, подступали всё ближе к строю оставшихся у саней воинов, разглядывая лакированные доспехи и вычурные шлемы-кабуто с той же жадностью, с какой разглядывают на ярмарке заезжего фокусника, а один из молодых стрельцов, набравшись духу, даже протянул было руку, чтобы коснуться отполированной кирасы ближайшего к нему воина, — и отдёрнул её тотчас же, столкнувшись со взглядом столь холодным и столь непроницаемым, что вся его недавняя смелость улетучилась в единый миг. Дьяк съезжей избы, немолодой человек с чернильными пятнами на пальцах, и вовсе застыл поодаль с раскрытым ртом, машинально теребя гусиное перо за ухом, — должность его обязывала вести подробную запись всего примечательного, случавшегося в Двинской земле, но, судя по его растерянному виду, он решительно не представлял себе, с чего начать описание зрелища, для которого ни в одной приказной книге не находилось подходящего слова.

— Иван Никитич Мещерский, воевода земли Двинской, — представился хозяин, стараясь, впрочем не без видимого усилия, придать голосу ту же уверенную приветливость, с какой встречал он обыкновенно и куда менее диковинных гостей. — А ты, стало быть, тот самый посол, о коем мне ещё вчера гонец из Архангельского донёс, — да токмо, прости на слове, боярин, донесение то никак не подготовило меня к такому зрелищу. Ты, полагаю, по-русски не разумеешь?

Дмитрий, поклонившись — не тем земным поклоном, что был бы уместен при дворе московского государя, но и не той церемонной японской сдержанностью, что была уместна в Эдо, а неким промежуточным, тщательно обдуманным им ещё в пути жестом, — начал было ответную речь на том архаичном, книжном наречии, что удавалось ему собирать по крохам из полузабытых уже фильмов да редких, читанных давным-давно страниц учебника истории: обороты вроде «бью челом» да «не побрезгуй, боярин, скромным посольством» давались ему тяжело, с запинками, и звучали, должно быть, в ушах воеводы забавной, неуклюжей архаикой, — но не успел он закончить и трёх фраз, как сбился на тот привычный, обыденный русский язык, каким говорил всю свою прежнюю жизнь, и уже не силился более вернуться к книжной торжественности.

— Простите мне мою неловкую речь, воевода Иван Никитич, — произнёс он, невольно улыбнувшись собственному смущению. — Я много лет не говорил по-русски вслух, поэтому многие обороты речи забылись. Вот мои посольские грамоты от японского сёгуната, какие подтверждают мои полномочия.

Воевода, готовый услышать из уст посла какую-то басурманскую речь и гадавший, где ему на ночь глядя найти толмача, чтоб смог переводить разговор, услышав эту простую и живую речь, переменился в лице ещё разительнее, чем при виде самураев в доспехах: если прежде во взгляде его читалось изумление перед диковиной, то теперь в нём проступило нечто похожее на подлинное потрясение человека, столкнувшегося с загадкой, что не укладывается ни в одно из известных ему объяснений мира.

— Да ты… ты русский, что ли, боярин? — переспросил он, понижая голос до того полушёпота, каким расспрашивают обыкновенно о делах, требующих особой осторожности. — Родом-то откуда будешь?

— Из-под Москвы родом, воевода Иван Никитич, — отвечал Дмитрий, чувствуя, как странно, почти неловко звучит в его собственных устах это признание, произнесённое здесь. — Волею случая — случая, объяснить который я и сам не берусь до конца, — оказался я много лет назад в землях Ямато, что вы, верно, зовёте Японией, и там уж, стечением обстоятельств да службой воинской, дослужился до звания самурая и хатамото при дворе тамошнего правителя.

Иван Никитич, выслушав это признание, долго молчал, переводя взгляд с бритого лба и мотодори гостя на его безукоризненно правильную, хоть и бедную оборотами русскую речь, — потом наконец, махнув рукой в сторону распахнутых дверей терема, произнёс тем решительным тоном, каким решают обыкновенно отложить трудный разговор до более подходящего часа за более подходящим занятием:

— Ну, будет держать гостей на морозе. Пойдёмте в горницу, боярин, — там за трапезой всё и обскажешь, коли пожелаешь, а мне, старику, всё одно не заснуть теперь, не дослушав такой истории до конца.

Стол, накрытый в просторной, жарко натопленной горнице воеводского терема, поразил Дмитрия не меньше, чем поразило его накануне зрелище самого города: после стольких месяцев, проведённых на скудном корабельном пайке, а до того — долгих лет японской кухни с её сдержанной, почти аскетичной эстетикой, обилие и разнообразие блюд, что несли из поварни один за другим расторопные челядинцы, казалось почти сказочным избытком. Здесь была и наваристая уха из свежей, только что из проруби добытой стерляди, поданная в глубокой муравленой мисе; и жирная сёмга, слабо просоленная и нарезанная тонкими, полупрозрачными ломтями; и красная зернистая икра, которую Дмитрий, признаться, не ожидал увидеть на столе провинциального воеводы в таком изобилии, будто перед ним была не редкая роскошь, а обыденная снедь; и румяные, ещё исходящие паром пироги — одни с рыбьей визигой( как позже узнал Дмитрий это была очищенная и высушенная хорда хрящевого спинного струноподобного стержня, который проходил вдоль позвоночника красной рыбы — исключительно осетровых пород. В сыром виде вязига похожа на плотный белёсый шнур. Чтобы приготовить начинку, её сначала замачивали, а затем долго варили. В процессе варки она сильно разбухала, превращаясь в нежную, слегка хрустящую, желеобразную массу.

После вязигу мелко рубили, смешивали с варёными яйцами, жареным луком, зеленью. Также её использовали как прослойку в многоярусных кулебяках — она связывала другие слои (например, кусочки осетрины и кашу) и сохраняла пирог сочным.)Другие пироги были с зайчатиной, третьи поменьше, с брусникой, что варилась, по объяснению самого хозяина, ещё с осени в меду; и жареный лебедь, украшенный собственными же перьями по старинному, давно вышедшему из моды даже в самой Москве обычаю; и гречневая каша, щедро политая топлёным маслом; и ржаной, чёрный, пахнущий солодом хлеб; и мочёные яблоки, и солёные грузди, и квашеная капуста с брусникой, и, наконец, целая батарея кувшинов — с квасом, с брагой, с тем тёмным, густым мёдом-ставленником, что варился, по словам воеводы, не первый уже год, дожидаясь особого случая. Дмитрий, отведав по очереди почти каждое из этих блюд, не переставал внутренне изумляться той многоликой щедрости, с какой русский стол, оказывается, умел удивлять едока задолго до появления картофеля, помидоров и прочих плодов Нового Света, ставших в его собственном, куда более позднем времени почти синонимом самой русской кухни, — вкус мочёной морошки, поданной под конец трапезы, показался ему и вовсе откровением, не имевшим аналога ни в чём, что