Северный ветер - Алекс Крэйтон

в лакированных доспехах, истово закрестилась и запричитала что-то о конце света и антихристовых слугах — причитание, вызвавшее у молодого Акима с трудом сдерживаемую улыбку, тотчас, впрочем, согнанную с лица суровым взглядом старших стрельцов. Ночлеги в Емецке и позже, за Вагой, в самом Шенкурске — городке хоть и меньшем, но по-своему опрятном, с деревянным острогом и торговой площадью, где даже среди зимы бойко шёл торг мороженой рыбой да пушниной, — прошли без особых происшествий, если не считать того же неподдельного изумления местных голов и старост, принимавших посольство по грамоте холмогорского воеводы с той же поспешной, растерянной хлебосольностью, что и сам Иван Никитич.

Именно в Шенкурске, на третий вечер пути, покуда Дмитрий с Хаттой и Акимом сидели за скромной вечерней трапезой в горнице тамошнего земского старосты, и произошёл тот незначительный на первый взгляд разговор, что после аукнется столь тяжело. К избе, где остановился обоз, подошёл поздним вечером один из холмогорских возчиков, нанятых ещё воеводой для перевозки поклажи, — не отпущенный по причине хвори одной из лошадей и вынужденный теперь нагонять посольство отдельно, — отведя в сторону старосту, о чём-то долго и вполголоса с ним переговаривался, поминутно оглядываясь на освещённые окна избы. Дмитрий, не слышавший этого разговора и не придавший ему тогда никакого значения, лишь много позже, из скупых обмолвок Акима, узнает, что возчик этот, разгорячённый выпитой в дороге брагой, не удержался ещё в Холмогорах поделиться с постояльцами придорожного кабака слухом, гулявшим по всему двору воеводы: будто едет с востока некий небывалый посол, а везёт он с собой не то полные сундуки серебра, не то диковинные заморские сокровища самому царю в подарок, — слух, что, минуя десяток пересказчиков и обрастая по дороге всё новыми и новыми подробностями, достиг в конце концов и тех ушей, для которых подобная весть была куда ценнее любого золота: ушей людей, что зимовали не в тёплых избах, а в потаённых лесных станах меж Вагой и верховьями Сухоны.

То были остатки тех самых разбойных ватаг, о которых предупреждали Дмитрия ещё в Архангельске и о которых с такой тревогой говорил Фрол, поглядывая на недостроенный холмогорский острог: осколки распавшихся после Земского собора казацких таборов, беглые холопы, не пожелавшие возвращаться под ярмо прежних господ, дезертиры из разбитых под Москвой литовских хоругвей, а с ними — и татарская вольница, забредшая на север вслед за разорёнными южными кочевьями, и даже двое-трое беглых немецких рейтаров, потерявших нанимателя ещё в дни осады столицы. Именно эта пёстрая, спаянная лишь общей нуждой да общим отчаянием шайка, числом до полусотни человек, промышлявшая всю осень мелким грабежом обозов да разорением одиноких хуторов и не брезговавшая, по слухам, тем же ремеслом, что привело минувшим сентябрём к разорению самой Вологды, теперь, прослышав о богатом после, деятельно готовилась к делу, какое иным из них, битым и травленым не раз, показалось бы прежде безрассудством: напасть не на купеческий обоз, а на посольство, охраняемое государевыми стрельцами.

Атаман этой шайки, беглый донской казак по прозванию Нечай, потерявший левый глаз ещё под Клушином и оттого носивший на лбу чёрную повязку, что придавала его и без того хищному лицу вид особенно зловещий, рассудил дело по-своему трезво: стрельцов, сколько бы их ни было, следовало отсечь и истребить первыми, отдельно, покуда те не успели сомкнуться с посольским обозом плотным заслоном, — а уж после, оставшись без прикрытия, чужеземные воины, сколь бы диковинны ни были их доспехи, представлялись Нечаю лёгкой добычей: не более десятка мечников супротив полусотни лихих людей, вооружённых чем попало, но привычных к разбойному ремеслу, как иной пахарь привычен к сохе.

Место для засады выбрали с той же трезвой расчётливостью: узкий, стиснутый с обеих сторон густым ельником участок дороги в дне пути от Шенкурска, там, где санный путь, обходя незамерзающий доныне участок болотистой речки, сужался настолько, что двум встречным саням едва удавалось разъехаться, а высокий, наметённый по обочинам снег превращал этот участок в подобие узкого, глухого коридора, из которого нельзя было ни развернуться, ни свернуть в сторону.

На пятый день пути, когда обоз, миновав Шенкурск, вступил уже в эти глухие, малолюдные места, ведущий его Аким, ехавший чуть впереди основного отряда, первым заметил у самой дороги странную картину: одинокие сани, опрокинутые в снег, а подле них — раненого, как показалось издали, мужика, слабо шевелившегося и стонавшего на всю округу. Десятник, не заподозрив подвоха — мало ли какая беда могла приключиться с одиноким путником в такой глуши, — послал вперёд четверых стрельцов проверить, не нужна ли помощь, а сам, придержав коня, поджидал их у своих саней. Едва передовые стрельцы приблизились к опрокинутым саням на расстояние оклика, из плотной стены ельника по обе стороны дороги ударил нестройный, но кучный залп — самопалы и немногочисленные пищали, что имелись у разбойников, ударили разом, — двое из четверых стрельцов упали замертво прежде, чем успели схватиться за бердыши, а третий, раненый в плечо, рухнул в снег, силясь дотянуться до сабли онемевшей рукой.

То, что последовало дальше, заняло не более четверти часа, но для оставшихся в живых стрельцов растянулось, должно быть, в подобие вечности: из леса, с криком, более похожим на волчий вой, чем на человеческий голос, высыпала добрая половина разбойничьей ватаги, отсекая передовой отряд от основного обоза наваленными поперёк дороги срубленными загодя елями, а остальные стрельцы, зажатые в узком коридоре меж высоких сугробов, лишённые возможности ни развернуть коней, ни выстроиться для достойного отпора, гибли один за другим под градом стрел и пистольных выстрелов, — Аким, единственный из всего передового отряда сумевший развернуть коня и уйти назад, к основному обозу, доберётся до саней Дмитрия с лицом, залитым чужой кровью, и криком, что ещё долго будет звучать в ушах Дмитрия: «Засада, боярин! Стрельцов бьют!»

Но едва этот крик долетел до слуха Дмитрия, как основной обоз оказался атакован и сам: вторая, большая часть разбойничьей шайки, до того таившаяся южнее, в редколесье по другую сторону дороги, ударила по саням посольства сразу с двух сторон — с тем расчётом, чтобы не дать самураям ни времени, ни пространства для правильного, привычного им строя.

Зрелище нападавших, представшее в этот миг взору Дмитрия, поразило его своей мрачной, пёстрой театральностью, вовсе неуместной, казалось бы, для смертельной схватки: люди эти, бежавшие теперь к саням с воем и улюлюканьем, были одеты кто во что горазд — иные в потрёпанные, некогда добротные кафтаны польского покроя, отороченные вытертым уже мехом,