Северный ветер - Алекс Крэйтон

влажный, почти вкрадчивый холод, какой в здешних краях предвещал обыкновенно снегопад. Дмитрий, проснувшийся ещё затемно от непривычной тишины — тишины дома, глядя в закопченный потолок гостевой избы и восстанавливая в памяти вчерашний разговор с Селифонтовым, прежде чем окончательно заставил себя подняться навстречу новому, третьему по счёту, отрезку своего долгого пути домой.

Сборы заняли всё утро. Пётр Иванович, при всей скудости средств, оставшихся у него после осеннего разорения города, отнёсся к снаряжению посольского обоза с той рачительной, почти отеческой добросовестностью, с какой снаряжают в дорогу не случайного проезжего, а собственного сына, — и Дмитрий, наблюдая за суетой воеводских людей на заднем дворе, не раз ловил себя на мысли, что грамота, отправленная холмогорским гонцом по пути его следования, а оттуда, вероятно и дальше в Москву, сыграли в этом усердии не меньшую роль, чем простое радушие. В дорогу дали свежих лошадей — низкорослых, лохматых, на удивление выносливых местных мезенок, каких Дмитрий уже успел оценить по прежнему переходу; прежние сани, получившие повреждения при атаке разбойников и наспех залатанные ещё в Ваге, заменили новыми, широкими розвальнями с двойным настилом из войлока и медвежьих шкур — не столько ради тепла, сколько ради того, чтобы раненые, коих везли теперь четверо, могли лежать не чувствуя каждого ухаба стылой лесной дороги. Из воеводских амбаров, ещё не вполне оправившихся после пожара, но исправно пополняемых окрестными волостями, выдали припасов с тем избытком, что выдают обыкновенно не столько по расчёту надобности, сколько по опасению уронить честь принимающей стороны: два куля ржаных сухарей, отдельно — куль пшеничных, для гостя почётного; полкоровы солонины и три бочонка солёной трески; связки сушёной рыбы; голову сахару — редкость, которую Селифонтов преподнёс отдельно, с видимым удовольствием от собственной щедрости( Поскольку кусковой рассыпчатый сахар-рафинад и сахарный песок в промышленном масштабе научились делать только к концу XIX века, сахар продавали целыми «головами» или их фрагментами. Дома его раскалывали специальными щипцами на небольшие кусочки, чтобы пить чай «вприкуску»). жбан топлёного масла; мешок крупы гречневой да мешок овсяной; кадушку мёду и другую, поменьше, — хмельного сбитня, что должен был, по уверению воеводского ключника, «кровь путникам в жилах не давать застыть»; наконец, овёс для лошадей в количестве, которого, по расчётам Хатты, деловито проверявшего вместе с русскими возчиками каждую укладку, достало бы на добрую половину пути, а далее рассчитывать предстояло уже на попутные волости. Отдельно, в лубяном коробе, выложенном чистой холстиной, лекарь Спасо-Прилуцкого монастыря, тот самый немолодой травник, что перевязывал накануне раны стрельцов и самураев, собрал в дорогу запас корпии, сушёных трав — зверобоя, ромашки да ещё каких-то местных снадобий, названия которых Дмитрий не разобрал, — и глиняный горшочек мази на медвежьем сале, «от возможной гнилости в ранах», как он выразился, кланяясь при этом Дмитрию с той почтительной робостью, какую внушало ему теперь само звание чужеземного боярина.

Охрану, обещанную накануне вечером, Селифонтов прислал ещё до рассвета: пятнадцать стрельцов, отобранных, по его собственным словам, «не из молодых да ретивых, а из тех, кто уж повидал всякого», под началом сотника Куприяна Лукича Бахтеярова — человека лет сорока, невысокого, кряжистого, с застарелым сабельным шрамом через всю левую щёку, придававшим его и без того суровому лицу выражение постоянной, привычной настороженности. В отличие от Акима, чей отряд, потрёпанный засадой под Вагой, вологодский воевода счёл за благо оставить в городе для поправки и усиления, Бахтеяров ходил, по слухам, не первый год в разъездах против той самой «литвы да казаков», что тревожили северные волости, и Селифонтов, представляя его Дмитрию, не преминул заметить, что «Куприян Лукич зверя этого лесного не хуже иного охотника чует — где кабы кто след оставил, он уж и приметит». Бахтеярову же лично вручил воевода запечатанную грамоту к ярославскому воеводе — окольничему Семёну Васильевичу Головину, — в коей, как объяснил Дмитрию сам Селифонтов, доводил до сведения ярославского начальства и о личности посла, и о нападении под Вагой, и о собственной настоятельной просьбе снарядить дальше до Москвы охрану ещё более надёжную, «понеже дело сие государево, а не простое».

Провожать посольство на выезд из города вышел сам воевода, кутаясь в тот же наспех наброшенный тулуп, в каком встречал накануне израненный обоз, — и, пожимая на прощание руку Дмитрию тем крепким, хотя и непривычным для здешних мест жестом, какому научился, по его словам, ещё у голландских купцов, промышлявших некогда в Вологде до её разорения, произнёс напутствие, показавшееся Дмитрию куда более искренним, чем можно было ожидать от человека, знакомого с ним без малого сутки:

— С Богом, боярин. Путь до Ярославля хоть и короче того, что уже за спиной твоей остался, да не думай, что оттого и безопаснее. Земля наша, покуда государь новый власть свою не укрепил повсеместно, всё ещё полна лихого люда — иной раз в самом близком к городу лесу такое творится, что и не поверишь. Бахтеяров дорогу знает и зверя чует, а ты уж сам гляди в оба да дружину свою побереги — довольно вам крови на одной уж дороге пролить.

Обоз тронулся в путь, когда солнце, ещё по-зимнему низкое и тусклое, едва оторвалось от кромки заречных лесов, — и Дмитрий, оглянувшись напоследок на дымящие трубы вологодского посада, на новые, ещё жёлтые срубы, поднимавшиеся среди пепелищ прежних построек, подумал о том, что за минувшие сутки успел проникнуться к этому измученному, но упрямо восстающему из пожарища городу неожиданно тёплым чувством — чувством, какое испытывает, должно быть, всякий путник к месту, где его встретили не просто с любопытством, но с подлинным, не показным участием.

Расстояние от Вологды до Ярославля Бахтеяров, когда Дмитрий спросил его о том в первый же час пути, определил в «без малого две сотни вёрст» — цифру, которую Дмитрий, ещё не вполне утративший привычку переводить всякую здешнюю меру в знакомые ему километры, механически прикинул в уме как чуть более 213 километров по прямой, а с учётом всех петель и объездов санного тракта, огибающего болота да буреломы, — может чуть больше. По расчётам сотника, при силе саней, гружённых припасами и ранеными, и при том обычае делать по пути не одну лишь ночёвку, но и часовой роздых лошадям в середине дня, путь этот должен был занять пять, а то и шесть дней — куда дольше, чем

способный, по словам того же Бахтеярова мчащегося во весь опор гонца, менявшего лошадей на каждом постоялом дворе, домчать то же расстояние и за два