Северный ветер - Алекс Крэйтон

дня, но куда быстрее, чем шли бы сани налегке, без раненых, при одних лишь здоровых воинах. Дмитрий, выслушав эти расчёты, невольно подумал о том, как разительно переменилось за минувшие месяцы его собственное чувство расстояния: человек его прежнего века, привыкший мерить путь часами полёта или, на худой конец, скоростью автомобиля по шоссе, оценил бы двести вёрст как утреннюю прогулку, — здесь же те же двести вёрст оборачивались целой малой одиссеей, исход которой не мог считаться предрешённым до самого последнего часа.

Первые два дня пути прошли спокойно, если можно было назвать спокойствием непрестанное, изматывающее внимание, с каким Бахтеяров и его люди озирали каждую опушку, каждую излучину заваленной снегом дороги. Дорога шла на восход и на полдень одновременно, петляя меж заснеженных, местами непроходимо густых еловых и сосновых лесов, то ныряя в низины, где сани скрипели по глубокому, ещё не слежавшемуся снегу, то поднимаясь на невысокие, пологие увалы, откуда открывался вид на бескрайнее, до самого горизонта тянущееся лесное море, изредка прерываемое дымками деревенских печей. Селения попадались небольшие, в десяток-другой дворов, обыкновенно жавшиеся к берегу какой-нибудь малой, скованной уже льдом речушки, — и всякий раз появление обоза вызывало в них тот же переполох, что и в прежних, уже виденных Дмитрием местах: бабы хватали детей и жались к воротам, мужики, побросав дела, сбегались поглазеть на невиданных чужеземных воинов, а собаки заходились таким остервенелым лаем, что Сирокани, ехавший обыкновенно рядом с Дмитрием в передних санях, однажды заметил со своим неизменным любопытством:

— Здешние псы, Дзимитори-доно, встречают нас, кажется, куда враждебнее здешних людей. Не оттого ли, что чуют в нас запах чужой, незнакомой им земли?

Дмитрий, улыбнувшись этому наблюдению, объяснил юноше, как умел, о собачьем чутье и о том, что для деревенского пса всякий чужак, будь то боярин в шёлковой ферязи или самурай в лакированном доспехе, пахнет одинаково подозрительно, — и подумал про себя, не в первый уже раз, о том, с какой обезоруживающей непосредственностью подмечает Сирокани именно те детали окружающего мира, что ускользали от взгляда его более сдержанных соотечественников. Хатта, ехавший чуть позади, к подобным наблюдениям оставался равнодушен, зато не упускал случая отметить военным, практическим взглядом устройство каждой встречной деревни — расположение изб, ширину улиц, возможность обороны или, напротив, уязвимость перед внезапным набегом, — и однажды, разглядывая покосившийся, полуразрушенный частокол вокруг одного из сёл, заметил Дмитрию с той сухой прямотой, что была свойственна ему во всём, касавшемся ратного дела:

— Плохо укреплены здешние деревни, Дзимитори-доно. У нас на родине даже последняя рыбацкая хижина на границе владений строится с оглядкой на возможный набег — здесь же, похоже, полагаются больше на удачу да на молитву, чем на бревенчатую стену.

— Земля здесь слишком велика, Хатта-сан, — отвечал Дмитрий, сам не вполне уверенный, насколько справедливо его собственное объяснение, — а людей на неё, по здешним меркам, недостаточно много. Крепкий частокол вокруг каждой деревни строить — сил не хватит, вот и надеются на то, что леса да расстояния сами станут им защитой.

Не меньшее удивление у обоих его вассалов, впрочем, вызывали и куда более мирные приметы здешней жизни. На третий день пути, минуя один из немногих на этом отрезке дороги погостов с каменной, а не бревенчатой церковью — редкость, немедленно подмеченная Сирокани, уже наловчившимся за минувшие недели различать деревянную кладку от каменной, — Дмитрий позволил обозу сделать недолгий привал у самых церковных ворот. Пятиглавая, ещё сравнительно новая постройка, чьи маковки блестели на неярком зимнем солнце потемневшим от времени, но всё ещё различимым золотом, вызвала у Хатты, обыкновенно скупого на выражение восторга, редкую для него минуту откровенного, почти детского изумления: он долго стоял, задрав голову, разглядывая непривычные глазу луковичные купола, венчающие храм не так, как венчали пагоды знакомых ему буддийских храмов, а совершенно иначе — острым, устремлённым в небо движением, — и наконец произнёс, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из спутников:

— В Ямато крыша храма стремится укрыть молящегося от неба, точно материнская ладонь. Здесь же, кажется, всё наоборот — здание само тянется ввысь, будто хочет пронзить небо, а не укрыться под ним. Что за вера у этого народа, Дзимитори-доно, коли она так по-иному смотрит даже на самое простое — на форму крыши?

Дмитрий, не будучи в силах дать вассалу сколько-нибудь богословски выверенный ответ — сам он, по собственному признанию, так и не выучившийся молитве на этой земле, знал о православии не многим больше расхожих, полузабытых со школьной скамьи сведений, — ограничился коротким замечанием о том, что здешние храмы строят так, чтобы взгляд молящегося сам собою устремлялся к небу, к обители единого для всех христиан Бога, — объяснение приблизительное, но, кажется, вполне удовлетворившее пытливого Хатту. Сам же Дмитрий, стоя у подножия этой немудрёной, но по-своему прекрасной северной церкви, ловил себя на чувстве, куда более сложном, чем простое любопытство постороннего наблюдателя: где-то в глубине памяти, вытесненной уже годами иной жизни, шевельнулось смутное, полузабытое ощущение узнавания — так, должно быть, узнаёт во сне давно забытый, но некогда родной голос человек, десятилетиями говоривший на чужом языке.

Однако не всё на этом пути было мирным любованием непривычной архитектурой. На исходе третьего дня, когда обоз, миновав очередную деревню, углубился в особенно густой, нехоженый участок леса, где сама дорога сузилась настолько, что сани шли уже не в два, а в один след, Бахтеяров, ехавший верхом чуть впереди основной колонны, внезапно натянул поводья и поднял руку, останавливая весь обоз коротким, резким жестом, не требовавшим пояснений для всякого, кто хоть раз бывал в подобных переделках. Дмитрий, чей слух и чутьё за минувшие месяцы этой новой для него, полной опасностей жизни успели заметно обостриться, и сам уже уловил то неуловимое, но безошибочное ощущение чужого присутствия в лесу — не звук даже, а скорее внезапную, неестественную тишину, какая воцаряется в чаще при появлении чего-то опасного.

— Следы, боярин, — произнёс Бахтеяров вполголоса, подъехав к передним саням и указывая нагайкой на едва различимую в глубоком снегу цепочку отпечатков, пересекавших дорогу и уходивших в чащу по обе её стороны. — Конные, и не один десяток. Прошли, сдаётся мне, не далее как нынче поутру — снег ещё не успел их занести. И не крестьянские это лошади, боярин: подковы кованые, ход ровный, воинский.

Хатта, спешившись с той же неспешной, лишённой всякой суетности сноровкой, с какой встречал прежде любую внезапную опасность, подошёл к следам