Северный ветер - Алекс Крэйтон

и присел на корточки, разглядывая их с профессиональным интересом воина, для которого чтение по следам врага было столь же привычным делом, сколь и чтение по звёздам. Дмитрий переводивший его короткие замечания Бахтеярову, произнёс:

— Хатта-сан говорит: тех, кто здесь прошёл, было не менее двадцати конных. Идут они не единой колонной, а рассыпаны цепью — так ходят, когда что-то или кого-то высматривают, а не когда просто держат путь по своим делам.

Бахтеяров, выслушав этот перевод с тем же мрачным вниманием, с каким слушал бы доклад собственного дозорного, кивнул с видом человека, чьи худшие опасения только что подтвердились.

— Разъезд, стало быть. Либо литва беглая, что после Смуты по здешним лесам скитается, ватагами сбившись, либо казаки воровские — тех и других по эту зиму немало развелось, покуда государева власть по всей земле ещё не окрепла. А коли рассыпались цепью — знать, кого-то ищут, дорогу высматривают, обоз ли, а то и нас самих, коли слух о вас уже успел по округе разнестись. Худо, боярин. До ближнего яма, где можно бы подмоги спросить, вёрст десять с гаком, а назад в Вологду — и того дальше.

Решение, принятое после недолгого, но напряжённого совета, было таким же, каким принимал его прежде и Дмитрий под Вагой: не искать обходных путей, которых в этой глухой чащобе всё равно не существовало, а идти вперёд с удвоенной осторожностью, выслав по обе стороны колонны конных дозорных и приготовив оружие к немедленному бою. Хатта, к которому теперь, стрельцы относились уже не с прежним недоверием, а с той настороженной, но искренней почтительностью, какую воин оказывает воину, доказавшему свою доблесть в деле, расставил четверых самураев впереди обоза, четверых — в арьергарде, а сам занял место рядом с санями Дмитрия, положив руку на рукоять катаны с той обманчивой небрежностью, что на деле означала полнейшую готовность к мгновенному действию.

Час пути, последовавший за этим открытием, показался Дмитрию едва ли не длиннее всего минувшего дня: лес, ещё недавно казавшийся ему живописной, почти сказочной декорацией зимней сказки, обернулся теперь враждебным, полным неведомых угроз лабиринтом, где каждый шорох осыпающегося с ветвей снега заставлял руку невольно тянуться к оружию. Опасение оправдалось лишь отчасти: когда дорога, обогнув очередной пологий увал, вывела обоз на широкую поляну, посреди которой темнело занесённое снегом пепелище — следы недавнего, судя по всему, разграбленного и сожжённого небольшого хутора, — Бахтеяров, первым завидевший эту картину, вполголоса выругался и приказал остановить обоз.

— Вон оно что, — произнёс он мрачно, оглядывая пепелище с высоты седла. — Тут они и погуляли, окаянные. Малый выселок это был, две-три семьи всего, отшельники здешние, что от мира подале жить хотели. Видать, набрели на них давеча те же, чей след мы приметили, — да и пожгли на всякий случай, чтоб некому было упредить.

Дмитрий, спустившись с саней и подойдя к остаткам пожарища вместе с Хаттой, увидел то, чего успел уже привычно, хотя и с неизменным внутренним содроганием, ожидать от этого сурового века: обугленные венцы двух изб, брошенную, замёрзшую уже собачью тушу у порога, следы поспешного, но, к некоторому облегчению всех присутствующих, не самого свежего разорения — судя по успевшему заледенеть пеплу, случилось это по меньшей мере сутки назад. Живых на пепелище не оказалось — ни тел, ни, к счастью, следов недавней резни, — из чего Бахтеяров заключил, что обитателей хутора либо угнали в полон, либо, что было вероятнее для столь малого и небогатого поселения, попросту разогнали, не сочтя добычей, достойной кровопролития.

Дальнейший путь этого дня прошёл без новых происшествий, если не считать одного случая, заставившего, впрочем, весь обоз на добрую четверть часа замереть в напряжённом ожидании: уже в сумерках, когда лошади, устав от долгого перехода, начали заметно сбавлять ход, а сотник, поглядывая на темнеющее небо, всё чаще упоминал о необходимости искать ночлег, из леса по левую сторону от дороги внезапно вынеслись трое всадников — стремительно, почти бесшумно, будто вырвавшись прямо из-под снежного полога, — и, придержав коней в полусотне шагов от обоза, замерли, оценивающе разглядывая вооружённую, готовую к отпору колонну. Долгую, томительную минуту обе стороны стояли неподвижно, меряя друг друга взглядом сквозь морозные сумерки, — покуда один из всадников, разглядев, надо думать, и число стрельцов, и грозный, ощетинившийся клинками строй самураев, не развернул коня и, свистнув товарищам, не увёл их прочь тем же стремительным, беззвучным галопом, каким они появились, скрывшись за пеленой заснеженных елей столь же внезапно, как и возникли из неё.

— Пронесло, — выдохнул Бахтеяров, опуская лук, который держал наготове с той самой минуты, как заметил всадников. — Числом не вышли, вот и не рискнули. Малый то был разъезд, разведка ихняя — большая ватага небось где-то поблизости хоронится, да только на такую силу, как наша, они, видать, не сговаривались нападать. Одначе ночевать здесь, боярин, я бы не советовал — версты через три погост будет, тамошний дьячок с малой дружиной хоть какой-никакой, а всё ж защитой сможет послужить, коли что.

Ночь в упомянутом погосте прошла спокойно, хотя и не без выставленных на всю ночь караулов — предосторожность, которую Дмитрий, наученный горьким опытом засады под Вагой, отныне полагал необходимой при всяком ночлеге в этих неспокойных краях, сколь бы мирным ни казалось на первый взгляд само селение. Оставшиеся два дня пути прошли без новых тревог: обоз, миновав ещё несколько небольших деревень и одну переправу через скованную льдом, но всё ещё внушавшую опасения своей толщиной реку, где Бахтеяров лично, с шестом в руках, промерял прочность льда перед тем, как пустить по нему тяжело гружённые сани, приближался наконец к цели своего пути — и по мере того, как леса вокруг дороги редели, сменяясь всё более обжитыми, распаханными по-летнему местами, а сами деревни попадались всё чаще и выглядели всё зажиточнее, Дмитрий чувствовал, как в самом воздухе меняется что-то неуловимое, предвещающее близость большого, значимого города.

На исходе пятого дня, когда солнце, клонясь к закату, окрасило снежные поля в тот же розовато-лиловый оттенок, что видел Дмитрий по пути в Холмогоры, дорога взошла на очередной, чуть более высокий, чем прежние, увал — и внизу, за пологим спуском, за широкой, скованной льдом лентой большой реки, открылся вид, заставивший даже невозмутимого Хатту невольно натянуть поводья.

— Волга, — произнёс Бахтеяров с той гордостью, с какой всякий русский человек произносил и произносит по сей день это имя, — а вон и Ярославль сам, боярин.