Северный ветер - Алекс Крэйтон

желания самому лишний раз взглянуть на диковинного чужеземца вблизи. Поднявшись по обледенелым ступеням на невысокую звонницу, Дмитрий увидел ряд огромных, потемневших от времени колоколов, и священник, любовно похлопав рукой по самому большому, пояснил:

— Этому колоколу без малого сто лет, боярин. Голос у него такой, что в ясную погоду за пятнадцать вёрст слыхать.

— А в Японии колокола другие, — сказал Дмитрий, — не бьют языком внутри, а бьют по ним снаружи особым бревном.

— Это как же? — удивился священник, и Дмитрий, как мог, описал устройство буддийского храмового колокола, чем привёл собеседника в состояние тихого, почти детского изумления, надолго занявшего того больше, чем сам вид самурайских доспехов.

Наутро, перед самым отъездом, Дмитрий вышел один на озёрный берег — постоять несколько минут в морозной тишине, глядя на бескрайнюю снежную гладь озера Неро, над которой поднималось багровое, ещё не набравшее полной силы солнце, и на силуэты соборных глав, черневшие на фоне светлеющего неба, как строй древних безмолвных стражей. Это было первое за много дней мгновение, когда он позволил себе просто смотреть, не думая ни о посольстве, ни о царе, ни о собственном, так причудливо сложившемся пути.

Дальнейший путь через Переславль-Залесский пролёг вдоль ещё одного огромного озера — Плещеева. Берега его, рассказал Дмитрию встретившийся по дороге разговорчивый купец, везший в Москву обоз с мёдом и воском, ещё при Иване Грозном служили местом «потешных флотов», хотя об этом мало кто теперь помнил.

Дмитрию почему-то подумалось, глядя на скованную льдом гладь озера, что места эти хранят в себе некое ещё не проявившееся предназначение: пройдёт лет восемьдесят, и на этих самых водах юный государь по имени Пётр начнёт строить свою «потешную флотилию», с которой начнётся русский флот.

Тот же купец, разговорившись у общего костра, поделился с Дмитрием и свежими московскими новостями — вернее, тем, что сам слышал третьими устами от проезжих людей: что государь-де молод ещё и делами правит покамест более по совету матери да ближних бояр, что отец его, митрополит Филарет, всё ещё в польском плену томится и о судьбе его при дворе говорят с тревогой, что Дума собирается часто, а казна после Смуты пуста, и оттого всякое новое посольство, что сулит прибыток или диковинный товар, встречают при дворе не в пример радушнее, чем встречали бы в спокойные времена.

— Так что ты, боярин, вовремя, надо думать, едешь, — заключил купец с той купеческой прямотой, что не признаёт чинов. — Казне сейчас всякая новая нить надобна.

Дмитрий, поблагодарив за откровенность, невольно отметил про себя, что сведения эти — пусть и с чужих слов — куда полезнее для него, чем самые обстоятельные придворные наставления: не всякий думный дьяк рассказал бы иноземному послу о пустой казне и о тревогах вокруг пленного митрополита.

В Переславле их встретил уже не воевода, а настоятель одного из городских монастырей — крепкий не по годам старец с пронзительным, неулыбчивым взглядом. Он принял гостей со сдержанным, почти суровым гостеприимством человека, для которого всякое земное диво меркло перед постоянством молитвенного правила. За скромным монастырским ужином — рыбой, кашей и квасом, без хмельных медов и заморских разносолов — старец долго и пристально разглядывал Хатту и других самураев, отказавшихся, по обычаю, снимать мечи даже за трапезой, и наконец произнёс, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Много дивного повидал я на своём веку, а такого не видывал: люди в железе, что твои древние ратники, а лица — не наши, не басурманские, а вовсе иные, будто из иной какой земли, о коей и не слыхивал никто. Не к добру ли такое диво в наши смутные ещё времена, или, напротив, знак Божьего промысла?

Дмитрий, наученный уже прежними встречами не удивляться подобным речам, отвечал со всей возможной почтительностью, что послы его прибыли не с бранью, а с миром, и что дело у них доброе, царёво, — ответ, принятый старцем с медленным, задумчивым кивком, не разрешившим, впрочем, всей тревоги в его взгляде.

Один из младших монахов, прислуживающий за трапезой, набравшись смелости уже под конец ужина, тихо спросил Дмитрия, правда ли, что в той земле, откуда он прибыл люди поклоняются идолам, — вопрос, заданный без всякой враждебности, а скорее с той же простодушной пытливостью, с какой сам Дмитрий когда-то, попав в Японию, расспрашивал Феррейру о буддийских обычаях. Дмитрий, стараясь не вдаваться в тонкости, которых сам не вполне понимал, ответил, что вера в тех землях иная, но что люди там не менее почтительны к своим святыням, чем здесь — к своим, — ответ, принятый монахом с тихим, задумчивым кивком.

Третью ночёвку сделали в Троице-Сергиевом монастыре — обители, самый вид которой произвёл на Дмитрия впечатление куда более сильное, чем все виденные им прежде по дороге города: мощная кирпичная стена с гранёными башнями, за которой золотом и синевой сверкали купола Успенского собора, а над всем этим монастырским городом стояла та особая, намоленная веками тишина, которую не нарушали ни скрип полозьев, ни голоса многочисленных богомольцев у Святых ворот.

Хатта, впервые за всю дорогу увидевший столь обширное каменное сооружение, долго не мог отвести взгляда от монастырских стен, и по его лицу — обычно сдержанному, как и подобает самураю, — пробежало то самое выражение, какое Дмитрий видел прежде лишь однажды: в тот миг, когда сам он много лет назад впервые увидел японский замок во всём его величии.

— Крепость эта, Дзимитори-доно, — произнёс наконец Хатта, — крепче иного замка даймё. А строили её, говоришь, не воины, а монахи?

— Монахи, да не только, — ответил Дмитрий. — Не раз эти стены выдерживали настоящую осаду — от той же польской литвы, что и по сей день ещё рыщет в здешних лесах. Лет пять назад литовцы почти два года держали монастырь в осаде — и не взяли.

— Два года? — переспросил Хатта с недоверием, в котором, впрочем, угадывалось и уважение. — И выстояли одни монахи?

— Не одни монахи, конечно, — были там и стрельцы, и окрестные крестьяне, что укрылись за этими стенами. Но да, выстояли.

Архимандрит, принявший посольство в тот вечер, оказался человеком иного склада, нежели переславльский настоятель, — не суровым, а радушным, с живым любопытным взглядом, расспрашивавшим Дмитрия за трапезой не столько о самой Японии, сколько о том, крепко ли в тех землях стоит вера православная и не притесняют ли там христиан. На этот