Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

потому что больше делать нечего. И я уже придумал, куда я пойду. Я пойду туда, где теплее, там и должны быть люди, я пойду на юг. Раньше я не знал, где это, но теперь у меня есть компас от моего друга Райфайзена. Там должны же быть магазины, и что-нибудь случится, и все как-нибудь устроится. Вот только как бы добраться побыстрее? Даже идти не хочется. Эх, выпить нечего, а так бы что-нибудь обязательно придумалось. Придется пешком.

Или попробую догнать ту мохнатую зверюгу с длинным носом, которая с час назад откопалась из снега и тоже пошла на юг. Ее еще видно вдалеке, я мог бы залезть ей на волосатую спину, просто немного страшно, она большая. А еще нервирует выражение ее глаз, прямо как у моего директора школы, и лоб такой же здоровый, и клыки, как у слона. Зверюга, прежде чем уйти, бродила вокруг, все поглядывала на нас, нарисовала носом зачем-то в снегу треугольник, а потом к каждой стороне треугольника квадраты пририсовала. Чего добивалась? Потом ко мне тянула нос, я в нее снегом бросил, чтобы не мешала писать, ушла. Догнать и помириться? Все-таки попутка. Догоню. А Филиппа я сейчас забросаю снегом, ему так будет и теплее, и еще спокойнее, а он всегда искал, где потише.

Ну, прощайте, глупые птицы, не нужна мне больше ваша сырая рыба!

Октябрь 2000 г. — Февраль 2001 г.

Художник Дмитрий Горчев

Андрей ЛАЗАРЧУК

«У КОШКИ ЧЕТЫРЕ НОГИ»

Рассказ

Едемская улица вела, как всем понятно, на городское кладбище, лежащее меж двух холмов, а потом превращалась из улицы в дорогу и петляла по чистому полю Бог знает куда, говорили, что до богатой деревни Едемки. В ту сторону Никита с Плашкой не ходили никогда, потому что Драбка, Федул и вся их кодла отправились еще летом туда за яблоками и не вернулись. Еще кто-то, вроде бы очкастый Граф, рассказывал, что дальше по дороге там есть речка, мост, за мостом тракт и железная дорога, разъезд, где почти нет охраны и совсем нет мильтонов и можно забраться под вагон и проехать совсем недолго, день или два, и попадешь прямо к Макару, где есть все: и горячие печки, и лопать каждый день дают, а за это только и надо, что мыться в бане и отсиживать в школе на уроках, и еще врачи уколы ставят для опытов, да только туда не всех берут, а вот кого берут, он, Граф (или это был не Граф?) знает, но не скажет. Потом настала зима, Граф тоже насовсем исчез, и спросить стало не у кого.

Никита с Плашкой уже однажды побывали в приюте и удрали очень быстро, потому что жрать было нечего, то, что давали в столовой, отбирали шакалы, а объяснить им, что Плашку обижать нельзя, у Никиты попросту не получилось. Как это, всех можно, а тут кого-то нельзя? И ночью, не дожидаясь, пока что-то случится, Никита укутал Плашку старым драным одеялом, а сам ушел в чем был, поднапхав под бушлат совершенного уже тряпья. Плашку пришлось тащить на себе, ножка-то у нее одна была ходячая, а вторая то так, то эдак. Старый их чердак уже закрыли, забили и засов поставили с висячим замком, но тут вдруг подвалило: пустили их в старую кочегарку и даже дали место у трубы. Атаманили в кочегарке Гвеня и Марго. У Гвени не было левой руки по локоть, и он врал, что воевал на Польском фронте у Тухачевского, потом угодил в плен к австриякам, от них сбежал, попал к румынам и что хуже румын никого на свете нет: за какие-то прегрешения они отрезали Гвене яйцо. И заставили сожрать. Тогда ему было тринадцать лет. Марго была нормальной веселой шалашовкой, у нее стояла своя будочка, стена к стене с кочегаркой, и в удачный день вся кодла ела белый хлеб с колбасой и конфетами и запивала сладкой Массандрой.

Приют, из которого удрали Никита и Плашка, через месяц сгорел дотла, и Никита порадовался своей предусмотрительности.

Сами Никита и Плашка аккуратно промышляли на рынке: Никита стягивал на себя взгляды торговцев, облизываясь на их товары, а Плашка тихонечко приторбливала то, что оставалось без надзору. Ее никогда не замечали. Никиту же сколько раз ловили, но он всегда был ни при чем.

* * *

«Феликс, а Феликс, сбылась ли твоя мечта?»

Полусон. Все, что он может себе позволить. Колеса на стыках: бу-бух, бу-бух... бу-бух, бу-бух...

«Феликс, а Феликс, счастлив ли ты?»

Какое тут может быть счастье...

Засасывает. Хуже болота, хуже воронки. Морской кракен оплел щупальцами и медленно пожирает, глядя глаза в глаза. И задает вопросы — без голоса, изо лба в лоб.

«Феликс, а Феликс? Давно ли плакал ты, чадо?»

Не чадо уже, а исчадье. То, что вышло из чада. То ли из дыма, то ли из ребенка. Что, впрочем, одно и то же — в каком-то удаленном смысле.

Глаза не отпускают.

Если вспомнить фамилию, уйдет. Потом вернется опять. Так уже было, только потом фамилия все равно забывается, чем дальше, тем сильнее. Прозвище — пожалуйста, но прозвище не спасает.

Чулак. Чулак. Чулак...

Нет, не спасает. Смотрит в глаза.

«Феликс, а Феликс? Много людей счастливыми сделал?»

Много. Так много, что и не охватить разумом. Но еще больше — несчастливы до сих пор. Опускаются руки...

Тот смотрит сквозь толщу воды, сам опускаясь — медленно, медленно. Пузырек воздуха плывет вверх, за ним другой. Волосы текут с водою вместе и с водою вместе мутнеют от облачка крови.

Чулак. Ну кто же тебе виноват, что ты вышел не вовремя поудить? До рассвета, по туману? Проснулся слишком рано или заснуть не мог: мучили съеденные давней цингой зубы? Да еще забрался на горе не в ту лодку? Чужак, пришлый, почти что бродяга, шалашник. Урядник вон тобой интересовался...

Уйди. Послушай, уйди сейчас. Не наговорились разве в то лето? Не наговорились за жизнь? Сколько прошло? Больше двадцати пяти лет. Не могу больше.

Так люди ж решили, что утоп я в озере Ад. Не за что мне такое, Феликс. Может стать, что и к раю я не способный, но Ад — это точно не для меня. Ты вот про чистилище ваше католическое так хорошо рассказывал...»

Проснуться. Стряхнуть. Стряхнуть!