На морозную звезду - М. А. Казнир

и заставил забыть обо всём, что скрывалось в тенях закулисья. И никто не блистал на сцене так, как Детта. Ах, ей так полюбился Париж. В самом деле полюбился, – за её улыбкой скрывались горькая печаль и светлая ностальгия по минувшим временам. – Она тяжело переживала отъезд нашей подруги Пенелопы, и мне было отрадно видеть позитивные перемены в её состоянии. Париж, к слову, отвечал Детте взаимностью. По крайней мере, какое-то время. Но Ротбарту не нравилось разделять с кем-то своё величие, и вскоре трудности, связанные с организацией великолепнейшего, грандиознейшего представления в истории театра, дали о себе знать. Количество репетиций удвоилось, его расходы утроились, однако на короткое время мы всё же взлетели на небывалые высоты – на самую вершину.

– Что произошло после?

Дэйзи поставила чашку на стол.

– Как известно, никто не остаётся на вершине вечно. Ротбарт требовал всё больше: от артистов – времени, от покровителей – финансирования. Он жаждал покорить большие сцены, – её голос дрогнул, Дэйзи поджала губы, словно желая подавить неприятные воспоминания, и Форстеру захотелось спросить, что же произошло на самом деле, но он недостаточно хорошо знал свою собеседницу, и потому заколебался. В следующее мгновение уже было слишком поздно, поскольку Дэйзи взяла себя в руки. – Его завышенные требования оказались невыполнимы, и мы вернулись в Йорк, чтобы выступить на нашей домашней сцене и запланировать следующий тур. По-моему, это должны были быть Вена и Санкт-Петербург. Но к тому времени я уже покинула театр, – и снова дрожь в голосе. Она что-то недоговаривала, сглаживала неприятные подробности, чтобы сделать свой рассказ более приемлемым для него, но проступающая на лице печаль выдавала её чувства. Форстер был уверен, что в Париже произошло нечто, послужившее весомой причиной их отъезда, и ему было крайне любопытно узнать, что.

– Некоторые артисты не справились с нагрузкой и либо заболели, либо получили травмы в попытке угнаться за бешеным темпом Ротбарта. А мне очень не хотелось, чтобы следующей пострадавшей стала я, – тем временем продолжила Дэйзи.

Поразмыслив, Форстер предположил, что в Париже пропал кто-то из артистов. Кто-то, с кем Дэйзи была близка.

– А Детта… Что ж, после Парижа она была сама не своя. Город изменил её.

– Как именно?

– Я думаю, что слава и внимание оказались для неё непосильной ношей, – осторожно заметила Дэйзи. – Как-никак быть в центре внимания – это одновременно и благословение, и проклятие.

Форстер в задумчивости склонил голову, не настаивая на более подробном рассказе. Он предпочёл бы услышать эту историю от самой Детты, прекрасно понимая, что услышанное – версия событий, представленная женщиной, которая не знала и, вероятно, не догадывалась о зловещей правде, таившейся во тьме Театра чудес Ротбарта.

– Вы случайно не знаете, что стало с Ротбартом? – У него перехватило горло от волнения, и Форстер пил чай, стараясь не выдать, как трепещет сердце и как отчаянно он хочет найти этого человека. Единственного, кто мог вернуть Детте её жизнь.

– Нет.

Форстер подавил нахлынувшее на него чувство безысходности, пытаясь сосредоточиться на следующих словах Дэйзи.

– Я читала в газетах, что он находился под следствием, но сбежал, и я предположила, что если бы его нашли, об этом обязательно бы написали. Но поскольку этого так и не произошло, что ж, осталось только смириться. Жизнь продолжается, не так ли? Я перестала танцевать, вышла замуж, родила детей. Теперь кажется, будто мои выступления в театре были в иной жизни. Ином мире. – Она пожала плечами и налила им обоим ещё по чашке чая.

Вкус напитка для Форстера стал кислым, каким бывает лишь старое разочарование.

– Сожалею, если не смогла быть вам полезна. Однако я принесла вам кое-что. Этот снимок сделали накануне премьеры спектакля, в котором Детта танцевала Белоснежку, первую роль, которую Ротбарт создал специально для неё. – Дэйзи передвинула фотографию по столу ближе к нему. – Это был первый спектакль, где она выступала в качестве прима-балерины.

На фотографии юная Детта сияла от гордости и воодушевления. Сердце Форстера заныло от того, что в то время он ещё не знал её. Казалось, она всегда была в его жизни, и отныне невозможно было представить себе дни, прожитые без неё.

– Можете оставить себе. Я подумала, что Детте понравится этот маленький сувенир, как напоминание о былых временах.

– Благодарю вас. – Он убрал снимок в нагрудный карман, поближе к бьющемуся сердцу. – Вы не знаете, где я мог бы узнать больше? Может, кто-то ещё знает о Ротбарте, театре или даже о самой Детте?

Дэйзи бросила на него заинтересованный взгляд.

– Вы сказали, что вы её друг?

– Самый близкий.

Улыбка, тронувшая её губы, лучилась пониманием. И немного сочувствием.

– Ей известно, что вы в неё влюблены?

– Я не уверен. Всё сложно, – признался он, проведя рукой по подбородку. Дэйзи была действительно необычайно проницательна.

– Разве всё может быть просто, когда дело касается чувств сердца? Возможно, вам следует посетить театр «Мажик» в Париже. – Взглянув на свои часы с жемчужной каймой, Дэйзи вдруг воскликнула и торопливо допила чай. – Прошу прощения, Форстер, я должна спешить, но я благодарна вам за встречу: мне было приятно вспомнить былое. Вы с Деттой обязательно должны как-нибудь поужинать с нами. – Она встала и надела своё кремовое шерстяное пальто, добавив с ноткой веселья: – Если, конечно, между вами всё станет менее сложным.

– Непременно. Не поделитесь, почему вы советуете посетить Театр «Мажик»? – Форстер оставил деньги на столе и тоже поднялся с места, сгорая от нетерпения и желания получить ответ на последний из своих вопросов перед уходом Дэйзи.

– Мы выступали на его сцене. Разыщите его владельца, Жака. – Дэйзи принялась методично застёгивать пуговицы пальто.

– Он хорошо знал Ротбарта?

– Да… – Она замялась, но, встретившись с Форстером взглядом, пояснила: – И он был первой любовью Детты.

Высившиеся вдоль дороги деревья, солёный бриз и блики волн бушующего моря несколько прояснили Форстеру мысли, когда он обдумал сведения, полученные от Дэйзи. Вопрос оставался открытым: что произошло в Париже и что было с Жаком. На подъезде к Вутерклиффу на лобовое стекло упали первые нежные хлопья снега. Форстер улыбнулся от облегчения, что снегопад так и не прекратился, и ускорился, петляя по заснеженным дорогам, пока не добрался до поместья. Там он на мгновение остановился, глядя на величественный особняк, на его крышу, покрытую белым инеем. Удивительно, что это место стало его новым домом. Часть Форстера была благодарна, другая же не верила в реальность этого факта.

Поставив на стоянку автомобиль, он снял водительские перчатки и шляпу с низкой тульей. В особняк