Наставникъ 3 - Денис Старый

личным историографом императора, то эдакий своеобразный Остап Бендер появился бы в России куда как раньше, чем в описанные писателями Ильфом и Петровым времена. В душе Николай Михайлович был еще тот авантюрист, игрок, любящий риск. Что ж, не будем от него отставать.

Я сделал изящный, выверенный полупоклон, приложив руку к груди.

— Для меня будет величайшей честью сразиться в такой дуэли с таким замечательным человеком. Да еще и перед такой образованной публикой… Уж пусть простят меня те, кого здесь нет, но вы — одни из самых высокообразованных людей нашей империи! — расплылся я в сладких, паточных дифирамбах, обводя восторженным взглядом дам и кавалеров.

На самом деле, если быть до конца честным с самим собой, и первое, и второе утверждения на мой взгляд были весьма сомнительными. И величие оппонента, и невероятный ум толпы я готов был оспорить. Но вот публику сейчас нужно было железно располагать к себе. И уж точно не тем, что я начну с порога сразу же поносить всё вокруг, оскорблять собравшихся или как-то презрительно кривиться в присутствии уважаемого Карамзина, и уж тем более — на глазах у Великой княжны.

Анна Павловна удовлетворенно кивнула, взмахнула раскрытым веером, призывая к окончательной тишине, и ее голос зазвенел в абсолютном безмолвии зала:

— Форма нашего поединка будет такая, господа. Вам предлагается произвести всего лишь два выстрела — то есть задать друг другу два вопроса. Каждый на него подробно ответит, но первым должен будет отвечать оппонент. Если, условно, не будет выбран победитель, либо кто-то из вас потребует сатисфакции, то жеребьевка определит, кто задаст еще один, решающий вопрос. И на этом, несомненно, вы, как люди в высшей степени образованные и просвещенные, пожмете друг другу руки, — озвучила условия Анна Павловна.

Я мысленно взвесил правила. Конечно, при такой структуре есть прекрасная возможность и глухо защищаться, и наносить разящий удар в ответ. Наверное, за всё моё время пребывания в этом непривычном мире, именно такая изящная форма борьбы стала для меня куда предпочтительнее, чем банально махать кулаками в подворотнях. Хотя, если честно признаться самому себе, глядя на высокомерно вскинутые брови историка: морда так и просит кирпича. И морда эта, вне всяких сомнений, принадлежит моему многоуважаемому оппоненту.

— Предлагаю первому начать атаковать вам. Уж извините, господин Яшков, но в данном случае господин Карамзин всё-таки более известен и уважаем в обществе, нежели вы, — с очаровательной светской безжалостностью сказала хозяйка салона.

По идее, от такого публичного принижения мне должно было быть до зубовного скрежета обидно. Вот только я уже предельно холодно настроился на дуэль, а ее слова воспринимал только лишь как сухие тактические факты. Хотя, признаюсь, кривая, торжествующая ухмылка Карамзина мне явно не понравилась. Эту фразу про «уважение» Анна Павловна, наверное, сказала специально насчет того, чтобы заранее не потревожить хрупкую психику обиженного гения, если тот вдруг проиграет спор неизвестному мальчишке.

— Ну, так кто начнет? Тут, как в настоящей дуэли на пистолетах, нужно всё же стрелять не одновременно! — усмехнулась хозяйка салона, подзадоривая нас, и тут же по залу прокатились легкие, нервные смешки от публики, которая собралась сегодня в полном составе, чтобы посмотреть, возможно, главное и самое кровожадное развлечение этого долгого зимнего вечера.

Карамзин выслушал меня и улыбнулся. Улыбнулся так покровительственно и снисходительно, мол, куда ты лезешь в эти дебри, несмышленый сынок, поучать самого историографа империи.

— Для начала хотя бы почитали письма Курбского, — мягким, уверенным баритоном начал он, делая веское ударение на каждом слове, — того самого беглого князя, с которым изволил в переписке государь Иван, по прозвищу Грозный, ожесточенно спорить.

Выражение породистого лица Карамзина в этот миг было таким торжествующим и непререкаемым, словно бы он уже одержал окончательную победу одним лишь упоминанием этого исторического источника. Я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает адреналин настоящей схватки.

— Предателя, который подло привел русскую армию прямо в засаду к литовцам⁈ — мой голос хлестнул по душному воздуху залы, заставив вздрогнуть ближайших дам. — Вы об этом князе Курбском сейчас хотите со мной говорить? О том самом человеке, который был щедро обласкан государем, назначен высшим воеводой, но трусливо сбежал к врагу? Сбежал, презренно оставив на произвол судьбы свою семью, которую, между прочим, тот, кого вы так упорно называете Грозным — хотя это прозвище в те суровые времена означало скорее «строгий, справедливый правитель», чем все те кровавые мысли, которые возникают у нас в нынешних салонах, — Иван Васильевич даже пальцем не тронул! И земли Курбского изначально не тронул! — горячо и убежденно сказал я, глядя прямо в расширившиеся от моей дерзости глаза историка.

И роскошный зал мгновенно зашептался, зашуршал шелками платьев. Изысканная публика вдруг с восторгом осознала, предвкушая небывалое зрелище, что эта дуэль не будет легкой и беззубой. И что играть в одни ворота, безнаказанно лупить в одну калитку даже такому авторитету, как Карамзину, сегодня уж точно не получится.

Историограф слегка побледнел, пальцы его крепче сжали трость, и он попытался перехватить инициативу:

— В тех известных письмах обличал Курбский…

Но я не дал ему договорить, безжалостно обрубая фразу мощным, раскатистым тоном:

— Злостный предатель Курбский! Разве же можно даже на мгновение помыслить о том, чтобы нынешние наши доблестные, несомненно преданные России и нашему императору военачальники, взяли и умышленно привели армию под убийственные пушки неприятеля⁈ Я лично такого абсурда и предательства в наши дни представить себе не могу! А чтобы государь потом и вовсе стал вести философские беседы, разговаривать с такими подлыми людьми — нет, увольте! Таким в любую эпоху полагалась смерть, причем самая ужасная и позорная! — непреклонно сказал я.

В центре залы изящно взмахнула веером великая княжна, призывая к порядку.

— Господин Дьячков, — не так чтобы уж очень строго, но с легкой предупреждающей ноткой в голосе обратилась ко мне Анна Павловна, исполняя роль третейского судьи, — перебивать в нашей благородной дуэли оппонента всё же не следует.

Я почтительно склонил голову, принимая ее замечание. Но внутри меня ликовало обжигающее чувство торжества: первый раунд, получается, что был безоговорочно за мной! Ну как, скажите на милость, как он мог вовсе брать письма перебежчика Курбского в расчет и считать их за тот самый объективный источник, который будет беспристрастно выражать всю полноту сведений об этой сложнейшей эпохе?

Николай Михайлович тяжело сглотнул, пытаясь вернуть себе былую вальяжность, но голос его уже лишился бархатной уверенности.

— Он предатель, в этом бесспорном факте я с вами полностью согласен, — процедил он сквозь зубы. — Но сами письма вы его, смею предположить, явно