Водный барон. Том 3 - Александр Лобачев

Достал кусок чёрного хлеба — вчерашний, чёрствый. Откусил. Жевал медленно, тщательно.

Хлеб был сухой, твёрдый. Царапал горло. Но это была еда. Калории. Сила.

Нужно растянуть. Есть меньше. Беречь каждую крошку. Борис обещал рыбу. Может, принесёт. Может, протяну чуть дольше. А может, не протяну. Может, через неделю упаду от истощения. И всё рухнет.

Глеб шептал: «Организм выдержит. Молодой организм может долго жить на малом. Неделя голода — это неприятно, но не смертельно. Главное — пить воду. И двигаться. Не лежать. Работать, даже через силу. Мышцы слабеют быстрее, чем думаешь».

«И ещё. Душевное. Ты вожак. Если люди увидят, что ты слабеешь — они испугаются. Нужно держать лицо. Не показывать слабость. Даже если внутри всё горит».

Я кивнул.

Да. Не показывать. Работать. Руководить. До последнего.

Я доел хлеб. Запил водой из кружки — холодной, речной.

Встал. Вышел.

День начался. Работа ждала.

Двор был полон людей. Работа кипела.

У горнов Данила раскалял железо для последних обручей. Искры летели, металл пел.

У реки Серафим и плотники обшивали баржу вторым слоем досок. Молотки стучали дробно.

У мастерской Кузьма плавил свинец. Маленькая печь горела жарко. В тигле булькал расплавленный металл — серебристый, текучий, ядовитый.

Я подошёл к Кузьме:

— Как дела?

Кузьма не отрывал глаз от тигля:

— Плавлю. Грузила грязные. Нужно очистить от примесей. Потом отолью в слитки. Чистый свинец для спайки.

Он взял длинную железную ложку, снял с поверхности расплава серую пену — окислы, грязь.

— Это долго, — сказал он. — Часа три на всю порцию. Но к вечеру будет готово. Завтра начну паять нутро.

Я кивнул:

— Хорошо. Мне нужно на берег. Проверю баржу.

Кузьма кивнул, не отвлекаясь.

Я пошёл к реке.

Баржа лежала на катках, окружённая лесами. Плотники ползали по ней, как муравьи по колоде.

Серафим стоял на носу, руководил:

— Доску плотнее! Прижми! Гвоздь забивай до конца, не халтурь!

Я подошёл, крикнул:

— Серафим! Как успехи?

Серафим спустился по лестнице, подошёл. Вытер пот тряпкой:

— Обшивка идёт. Половина готова. Ещё дня три — закончим. Потом усиление изнутри. Балки под Зверя. Раскрепления. Это ещё два дня. Итого пять дней до готовности корпуса.

Я кивнул:

— Успеваем?

Серафим пожал плечами:

— Если не будет задержек. Если доски не кончатся. Если люди не заболеют от усталости. То да, успеваем.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Мирон, ты бледный. Ты ел сегодня?

— Ел, — соврал я.

Серафим прищурился:

— Врёшь. Я вижу. Ты голодаешь. Зачем? У тебя же есть запасы.

— Были, — поправил я. — Отдал рыбакам. За свинец.

Серафим качал головой:

— Дурак. Благородный дурак. Но дурак.

Он полез в карман, достал кусок копчёного сала — маленький, с ноготь.

Протянул мне:

— Возьми. Съешь. Силы нужны. Не спорь.

Я хотел отказаться, но Серафим сунул сало мне в руку:

— Это приказ. От старшего младшему. Ешь, говорю.

Я взял. Откусил. Сало было солёное, жирное, вкусное. Невероятно вкусное.

Я проглотил, чувствуя, как жир разливается по желудку, даёт силу.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Серафим хлопнул меня по плечу:

— Береги себя, Мирон. Мы все от тебя зависим. Если упадёшь — всё развалится.

Он вернулся к барже.

Я стоял, глядя на работу. Они заботятся обо мне. Видят, что я слабею. Делятся последним. Я не подведу. Не упаду. Буду стоять до конца. Даже если придётся стоять на голом упрямстве и силе воли.

Я повернулся, пошёл обратно к центру двора.

Работы было много. Решений — ещё больше.

Голод подождёт. Сейчас важнее Зверь.

Восьмой день. Вечер.

Я шёл к мастерской Кузьмы. Солнце садилось, окрашивая небо в красный и оранжевый цвета. Воздух становился холодным.

Издалека я увидел — из щелей мастерской пробивался свет. Яркий, желтоватый. И дым. Много дыма. Серый, густой, поднимающийся ленивыми клубами.

Странный запах висел в воздухе. Сладковатый. Металлический. С привкусом жжёной серы и чего-то ещё — едкого, обжигающего ноздри.

Я ускорил шаг.

Подошёл к двери мастерской. Дверь была плотно закрыта. Щели заткнуты тряпками. Странно. Обычно Кузьма работал с открытой дверью для продува.

Я постучал:

— Кузьма! Открой!

Тишина. Потом глухой голос изнутри:

— Не входи!

— Что? — Я нахмурился. — Почему?

— Дым! — крикнул Кузьма. — Едкий! Не дыши!

Я толкнул дверь. Заперто изнутри.

— Кузьма, открой немедленно! Мне нужно войти!

Пауза. Потом звук шагов. Засов сдвинулся. Дверь приоткрылась на ладонь.

Из щели хлынул дым — густой, жёлтый, вонючий.

Я отшатнулся, закашлялся. Глаза защипало мгновенно. В горле запершило.

— Я же говорил! — крикнул Кузьма из-за двери. — Не лезь! Дым ядовитый!

— Что ты там делаешь⁈ — прокашлялся я.

— Паяю! Нутро! Почти готово! Ещё час!

— Час⁈ В этом дыму⁈ Ты с ума сошёл⁈

— Нельзя останавливаться! — Голос Кузьмы был хриплым, надтреснутым. — Шов остынет! Треснет! Весь труд насмарку!

Я сжал кулаки. Я понимал логику. Но я также понимал, что это самоубийство.

— Кузьма, выходи! Хоть на минуту! Подышать!

— Не могу! Держу! Нужно держать!

Я выругался. Обошёл мастерскую, пытаясь найти щель побольше, чтобы заглянуть внутрь.

Нашёл — между досками. Приложил глаз.

Внутри был ад.

Мастерская была освещена двумя масляными лампами и жаром от печи. В печи горел уголь, раскалённый докрасна. Рядом с печью стоял самодельный горн — маленький, сложенный из кирпичей. В нём ревел огонь. На горне — длинная железная ложка с расплавленным свинцом. Свинец булькал, пузырился, дымился.

Но главным было не это.

Главное — это нутро. Оно лежало на деревянных козлах посреди мастерской. Огромное — аршина два длиной, полметра поперечником. Медное, блестящее, но с длинным швом посередине — там, где два листа соединялись.

Шов был промазан чем-то тёмным, густым. Состав по рецепту зелья из библиотеки. И над швом работал Кузьма. Он стоял, согнувшись в три погибели. В одной руке — железная ложка с расплавленным свинцом. В другой — тонкий железный прут, которым он разравнивал свинец по шву.

Лицо Кузьмы было мокрым от пота. Рубаха прилипла к телу. Волосы слиплись. Глаза красные, налитые кровью. Но хуже всего было другое.

Руки.

Левая рука, которая держала ложку, дрожала. Не просто дрожала — тряслась мелкой, частой дрожью. Кузьма с трудом удерживал ложку, расплавленный свинец плескался, чуть не выливался. Правая рука, которая держала прут, двигалась странно. Медленно. Неуклюже. Пальцы не слушались. Прут несколько раз