Луна в тумане - Генри Лайон Олди

От резких взмахов бумага веера лопнула там, где она крепилась к рамке возле рукояти. Сёгун схватил бумагу за отошедший край, рванул, приведя веер в полную негодность. Этим Кацунага не удовлетворился, сломав и рукоять.

Я не удивился бы, начни он рвать ткань табурета.

— О ком вы, великий господин? — спросил Сэки, кланяясь без перерыва. — Кто этот негодяй? Кто посмел разгневать вас?

— Кто же, как не подлец Кэнсё? Вам известно, что он сбежал из Эдо?

— Сбежал?! — ахнули мы хором.

— Да! Самым позорным образом! Изменника ищут, но на поиски уйдёт время. А я не желаю ждать. Прямо сейчас, да, незамедлительно…

— Что именно, великий господин?

Кацунага вернулся на табурет. Какое-то время он молчал, успокаивая дыхание, а я с ужасом думал о случившемся. Глава столичной службы Карпа-и-Дракона сбежал? Прячется? Но почему?! И в сложившейся ситуации Сэки Осаму должен занять его место… Не лучшее время для карьеры, однако.

Боюсь, со мной та же история.

Его приспешников, сказал Кацунага, говоря о святом Кэнсё. Кто же эти приспешники? И что они могли замышлять, если дело дошло до побега?

Воображение отказывало.

— Сейчас вы, — бросил сёгун, не глядя в нашу сторону, — документально оформите акт фуккацу. Как положено, по всем правилам! После этого моя милость и ваше повышение в должности войдут сюда и осыплют вас щедротами.

Он опять скривил рот:

— Говорите, вы не потомок святого Кэннё? Не беспокойтесь, Сэки-сан! У меня в замке есть умелые архивариусы, которые без труда найдут среди ваших предков хоть самого будду Амиду. Как вам такое родство?

Будда в стенной нише безразлично улыбался.

3

«Свидетель Кацунага, вы подтверждаете сказанное?»

— Перерожденец, назовите себя.

— Ёсай.

— Это монашеское имя. Вы монах?

— Да.

— Откуда вы?

— Из деревни Цумаго.

В комнате сделалось тесно. Для меня принесли изящный столик на «лапах черепахи», стопку рисовой бумаги и письменные принадлежности — кисти в футляре из хорошо высушенного клёна, медную тушечницу и гладкую кипарисовую дощечку. Вопросы задавал господин Сэки, я же исполнял роль писца, с неприятным чувством вспоминая, что обычно писцом при дознавателе был кто-нибудь из Безликих.

— Это деревня-станция на дороге Накасендо?

— Да. Там есть храм Кабуто Каннон, я жил при нём.

— В горах?

— Разумеется. Накасендо означает «центральный горный тракт».

— Не отвлекайтесь. Я знаю, что означает Накасендо. Отвечайте прямо на вопросы. Вы меня поняли?

— Да.

— Храм Кабуто Каннон очень древний. Он ещё стоит?

— Да.

Сёгун вернулся на табурет. Обломки веера он швырнул в угол — и теперь, не зная, куда девать руки, нервно обкусывал ногти, нимало не смущаясь вульгарностью своего занятия. Перерожденца, молодого самурая в одежде с гербами клана Ода, привели двое других самураев в таких же одеяниях. Когда перерожденец занял место напротив нас, его спутники, не выходя из комнаты, сели у двери в напряжённых позах, словно боялись, что кто-нибудь из нас может причинить вред их владыке.

— Я слыхал о святом Ёсае из храма Каннон. Это вы?

— Недостойный монах не имеет права называться святым.

— Повторяю: это вы?!

— Я Ёсай из храма Каннон.

Да, забыл: с самого начала за поясом сёгуна красовались два меча, длинный и короткий. В своё время я уже видел Кацунагу, вооружённого мечами, — там, в Фукугахаме, все самураи были при мечах, и я в том числе — поэтому, наверное, и не обратил особого внимания на то, что любому другому зрителю показалось бы невероятным.

Самураи свиты тоже воспринимали мечи господина, как должное. Из чего я сделал вывод, что они не в первый раз видят сие зрелище.

— Перерожденец, — Сэки Осаму пока что избегал называть самурая монашеским именем Ёсай, — слушайте меня внимательно. «Если после обретения мною состояния Будды всем существам во всех неисчислимых и непостижимых мирах не свойственно будет…» Продолжите самостоятельно.

— Я…

— Продолжайте!

— «…не свойственно будет, слыша моё имя, простираться на земле, дабы почтить меня с радостью и верой…»

— Достаточно. Что вы только что озвучили?

— Изначальную молитву будды Амиды.

— Хорошо. Вас убил самурай, чьё тело вы сейчас носите?

— Да.

— Каким образом?

— Он отрубил мне голову.

— По какой причине?

— Подчиняясь приказу.

— Кто отдал приказ?

Самурай — вернее, как я уже понимал, монах — молчал. Глядел в пол.

— Отвечайте! — грозно рявкнул Сэки.

— По приказу великого господина.

Старший дознаватель повернулся к сёгуну:

— Свидетель Кацунага, вы подтверждаете сказанное?

— Что? — задохнулся сёгун. — Как вы меня назвали?

— Прошу прощения, — Сэки был непоколебим.

Его седые брови, и без того сросшиеся на переносице, были похожи на снеговую тучу, а резкие складки у рта могли соперничать твёрдостью со старыми шрамами.

— Вы сами велели оформить акт фуккацу по всем правилам. В таком случае вы свидетель, и мы нуждаемся в вашем ответе.

Сёгун долго молчал, укрощая гнев.

У меня дрожали руки. Хорошо хоть кляксу не посадил!

— Да, — наконец сказал Кацунага. — Я отдал такой приказ.

— По какой причине?

— Не ваше дело! Не забывайтесь, Сэки-сан!

— И всё же я осмелюсь вновь спросить о причине.

— Этот монах плохо молился. Пренебрегал своими обязанностями. Всё, большего вам знать не надо. Пока не надо, а дальше посмотрим.

Плохо молился, вздрогнул я. Его привезли сюда из Цумаго, чтобы он молился, и убили за то, что он молился плохо. Святого Иссэна доставили сюда из Акаямы… Нет, о таком лучше не думать.

Нет!

— Вы записали показания свидетеля? — обратился ко мне Сэки Осаму.

Он говорил громко, отчётливо, демонстрируя, что продолжает следовать правилам допроса. Как ни странно, это не вызвало у сёгуна очередную вспышку гнева, а напротив, немного успокоило его.

— Да, Сэки-сан.

— Очень хорошо. Итак, Ёсай, некий самурай по приказу великого господина отрубил вам голову за нерадение…

— Маэда Хиромото, — внезапно произнёс перерожденец. — Я Маэда Хиромото. Нет, не я. Самурая звали…

Он помолчал и добавил:

— Нет, это я.

4

Двенадцать дней

— Что ты говоришь? — вмешался сёгун. — Ты сошёл с ума?

— Маэда Хиромото, — твердил перерожденец, как заведённый. — Двадцать восемь лет. Шесть лет службы великому