Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

знак. Увидев серый плащ, будет вздрагивать от каждого серого плаща. Увидев иглу или пуговицу рядом с рукой, может спрятать, выбросить, отдать, тем самым изменив цепочку — возможно, к лучшему, а возможно, к худшему. Страх уже вошёл в расчёт. Зеркало показало вероятную развязку до просмотра. Теперь вероятность изменилась самим фактом того, что он знает.

Но главное осталось.

Кто-то охотится — или начнёт охотиться — на его способность.

Никон достал заметки. Руки дрожали так сильно, что он едва не порвал бумагу. Написал неровно, хуже обычного:

24. Посмотрел. Ошибка.

Чернила расплылись.

Он заставил себя продолжить:

Зеркало показало меня мёртвым на Мёртвой улице. Знак на груди: круг, глаз, вертикальная линия, три надреза. Причина: обнаружение Чтения. Вероятность изменяема.

Он хотел написать ещё: не говорить Саверию.

Но рука остановилась.

Не говорить — значит остаться одному. Говорить — значит признать, что он нарушил приказ, тайно открыл зеркало и увидел нечто, что касается его способности. Саверий может испугаться не за него, а за лавку. Может решить спрятать его, продать, запереть, использовать зеркало сам. Может узнать о знаке. Может сопоставить с иглой, если начнёт проверять тайники. Любое действие опасно.

Он спрятал заметку.

Потом медленно повернулся к двери задней комнаты.

Саверий стоял там.

Никон не услышал, когда он вышел.

Грош был в ночной рубахе, поверх которой накинул старый жилет. В руке держал маленькую свечу. Лицо его было не злым. Не сонным. Не удивлённым. Оно было собранным, и от этого внутри у Никона всё провалилось.

— Что ты увидел? — спросил Саверий.

Никон не ответил сразу.

Врать было бессмысленно. Но правду можно дозировать. Он уже учился этому.

— Смерть.

— Свою?

Молчание стало ответом.

Саверий подошёл к прилавку, поставил свечу, посмотрел на железную коробку. Узлы на ткани были завязаны криво. Он заметил. Конечно, заметил.

— Я сказал тебе не смотреть.

— Вы сказали особенно мне.

— И ты, разумеется, решил, что это приглашение.

— Я должен был знать.

— Нет, Никон. Это самая частая ложь любопытных людей. Они не должны знать. Они хотят. А потом называют желание необходимостью, чтобы не чувствовать себя дураками.

Никон опустил глаза.

— Возможно.

Саверий некоторое время смотрел на него.

— Что именно?

— Мёртвая улица. Ночь. Я лежу на мостовой. Грудь разрезана. Знак.

Лицо Саверия изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Но Никон увидел.

— Какой знак?

Он описал. Круг. Глаз. Вертикальная линия. Три надреза.

Саверий медленно сел.

Это было страшнее, чем если бы он ударил.

— Вы знаете его, — сказал Никон.

Грош молчал.

— Что это?

— Не гильдейский.

— Я понял.

— Не храмовый.

— А чей?

Саверий смотрел на свечу.

— Есть вещи, Никон, про которые лучше узнать позже.

— Зеркало считает, что позже меня убьют.

— Зеркало считает вероятность.

— Вероятность из-за обнаружения Чтения.

Теперь Саверий поднял глаза.

Долго молчал.

— Ты увидел это строкой?

Никон кивнул.

— Причина повышения вероятности: обнаружение способности Чтения. Маркер на теле: предупреждение другим носителям. Знак охоты.

Саверий выругался.

Тихо. Не театрально. По-настоящему.

— Значит, оно всё-таки не просто зеркало, — сказал он.

— Вы знаете о других носителях?

— Я знаю слухи.

— Какие?

— О людях, которые видели больше, чем должны. О тех, кто мог читать вещи без гильдейских проб. О тех, кого находили потом без глаз, без языка, с вырезанными знаками, в зависимости от того, кому они перешли дорогу.

— Вы знали и молчали?

— Я не знал, что ты из таких.

— Но подозревали.

— Я подозревал многое. Подозрение — не повод кричать на всю улицу.

— Кто их убивает?

Саверий посмотрел на него так устало, что впервые за всё время показался не хищным старьёвщиком, а старым человеком, который много лет делает вид, будто не помнит некоторых историй.

— Иногда Гильдия, если считает, что талант надо забрать, а человек мешает. Иногда Пепельный надзор, если решит, что чтение вещей — нечистое общение с остатками. Иногда владельцы тайн. Иногда те, кто собирает таких людей для себя. Иногда никто не знает, потому что труп находят без имени и без тех, кто станет спрашивать. Знак, который ты описал… я видел похожий один раз. Давно. На теле оценщика без лицензии.

— Кто он был?

— Мёртвый.

— Саверий.

Грош резко посмотрел на него.

— Не забывайся.

— Если вы знаете…

— Я знаю, что человек с таким знаком долго не лежал в морге. Его забрали до рассвета. Бумаги исчезли. Вещи исчезли. Двое свидетелей уехали из города, один утонул в канаве, хотя очень не любил воду. Этого достаточно, чтобы умный человек перестал знать подробности.

Никон почувствовал, как холод из зеркала возвращается под кожу.

— Значит, кто-то уже охотится.

— Или будет охотиться, если ты продолжишь светиться, как свеча на кладбище.

— Верр?

— Возможно. Но знак не его. Дом Вергастов? Возможно. Зелёный фонарь? Возможно. Кто угодно, кому ты внезапно стал полезен или опасен. Зеркало показало цепочку, а не имя.

— Что делать?

Саверий посмотрел на него странно.

— Впервые хороший вопрос.

— И?

— Первое: ты больше не смотришь в это зеркало. Никогда без меня. Лучше — никогда. Второе: ты перестаёшь произносить слово «Чтение» при ком-либо, кроме меня, и то тише. Третье: завтра мы переписываем часть записей, где ты звучишь слишком умно. Четвёртое: игла Вергастов остаётся в лавке.

Никон замер.

— Что?

Саверий смотрел прямо на него.

— Ты думаешь, я не заметил подмену?

Воздух исчез.

— Я…

— Молчи. Сейчас твоя ложь будет оскорблением, а мне и так хватает раздражения.

Никон почувствовал, как к лицу приливает кровь, потом отливает. Табурет под ним стал вдруг слишком твёрдым. Игла в ножке — слишком тяжёлой.

— Когда? — спросил он.

— Утром. Полка закрыта чуть иначе. Футляр легче. Серая нить завязана твоим узлом, а не моим. Я решил посмотреть, что ты сделаешь дальше.

— И не забрали?

— Я ждал, зачем ты её украл. Если бы для продажи — мы бы разговаривали иначе. Если для глупого героизма — тоже. Теперь, после зеркала, ответ стал неприятнее. Ты собираешь вокруг себя инструменты, следы, имена и людей, которые тянут к охоте. Значит, игла остаётся не потому, что ты украл. А потому, что, возможно, она нам понадобится раньше, чем я хотел.

— Нам? — тихо спросил Никон.

Саверий усмехнулся без радости.

— Не радуйся. Когда старый лавочник