Фантастика 2026-49 - Ирина Николаевна Пименова

— Всё, что я услышал — совершенно неприемлемо. Это противоречит нормам воспитания, правилам педагогики… И, честно говоря, я даже не знаю, чем для себя это объяснить. Но ясно, что школа не может это терпеть! Вы… вы… совершенно не понимаете, что натворили!

— Не стоит, — пресек я, понимая, что директор пытается меня отчитывать. — Обороты сбавь.

— Вот! — мгновенно вспыхнула завуч, словно ждала сигнала. — Видите! Он ещё и на «ты» общается! Совершенно никакой субординации! Указывает вам, что делать! Никакого уважения к руководству!

Но директор поднял руку, прерывая её.

— Достаточно, — сказал он. — Пожалуйста, выйдите из кабинета.

— Но я… — начала завуч, пуча глаза.

— Пожалуйста, — повторил Леня, и в этот раз в его голосе появилась твёрдость. — Нам с Владимиром Петровичем нужно поговорить с глазу на глаз. Как мужчина с мужчиной.

Тон был таким, что даже Мымра сразу поняла, что разговор окончен.

— Надеюсь, вы примете все необходимые меры, — процедила она.

Соня, подняв подбородок, направилась к двери. Уже выходя, она поначалу собиралась демонстративно захлопнуть дверь, но в последний момент передумала.

Просто аккуратно прикрыла дверь, почти беззвучно.

Я был готов спорить, что если бы не секретарша, Мымра наверняка прислонила бы ухо к щели. Ну и стояла бы так, пока не услышала бы хоть что-то, что можно потом перекрутить.

Однако я немного недооценил её — и Леню, кстати, тоже.

Стоило двери закрыться, как директор снял трубку внутреннего телефона, набрал короткий номер.

— Проследите, пожалуйста, чтобы наша завуч вышла совсем…

Секретарша, судя по голосу в трубке, ответила коротким «поняла». Директор положил трубку, на секунду прикрыл глаза и выдохнул, словно сбросил мешок кирпичей с плеч.

Потом посмотрел на меня уже совсем другим взглядом — человеческим.

— Извините, Владимир Петрович, — сказал он. — За резкий тон в вашу сторону… но это было необходимо. Нужно было, чтобы у нас появилась возможность спокойно поговорить без посторонних ушей.

Глава 20

С первых слов Лени я понял, что весь спектакль до этого был постановкой. Директор просто играл роль перед завучем, чтобы дать ей выговориться и выставить себя «на стороне порядка». Классика жанра — политика внутри школы мало чем отличается от большой.

— Владимир Петрович, мы оба прекрасно знаем, что наша завуч — женщина взрывная. Ей свойственно… ну, скажем так, преувеличивать некоторые моменты.

Он вздохнул, опустив взгляд в кружку.

— Но по части того, что я услышал… у меня волосы на затылке зашевелились.

Леня внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Неужели это правда, что вы применяли физическую силу к ученикам? Что вы приводили, как она говорит, «совершенно неуместные примеры» нашим детям?

Я молчал, глядя прямо на него.

— Да, завуч человек эмоциональный, — продолжил директор. — Но она болеет делом. И если уж говорит в таком тоне, то, согласитесь, не на пустом месте.

Он помолчал, уселся поудобнее и, сложив руки на столешнице, чуть подался вперёд.

— Не желаете ли вы мне объяснить, что на самом деле происходит? Ведь вы, если мне память не изменяет, номинировались на «Учителя года»…

Я невольно усмехнулся. Вот так всплывают неожиданные биографические подробности о самом себе. Задумался на секунду. Пойти по пунктам обвинения? Разбирать одно за другим, как будто признавая их значимость? Нет.

Тогда я автоматически стану в позу оправдывающегося, а это последнее, что я собирался делать. Оправдываться я точно не собирался. Есть такие золотые слова: сила в правде. Кто прав — за тем и сила.

Хотя многие, и в девяностые, и теперь, всё время пытаются перевернуть это правило. И сделать наоборот: кто сильный, тот и прав. Но я видел, чем это кончается — и на улицах, и в кабинетах, и в жизни… Когда правда умирает, сила быстро становится просто дубиной.

Я продолжил говорить с директором на «ты». Он чуть дёрнулся, не привык, видимо, к такому тону в этих стенах, но не остановил. Принял. Молча кивнул, соглашаясь на формат мужского разговора без показного официоза.

— Вот смотри, — невозмутимо начал я. — Ситуация простая и понятная, как пять копеек. Если убрать все эти ахи, вздохи и обвинения, всё становится предельно ясно.

Леня слушал, не перебивая, лишь слегка кивая, подавая знак продолжать.

— Я, насколько понимаю, ты девяностые застал? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Застал, — ответил он, чуть нахмурившись. — Но не понимаю, какое это имеет отношение к происходящему.

— Самое прямое, — пояснил я. — Девяностые научили нас одной прописной истине. Своих бросать нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Я подождал, пока директор переварит смысл, который я вложил в эти слова.

— Надо костьми ложиться, но своих девчат и парней, тех, кто тебе доверился, надо поддерживать, выручать, — продолжил я. — А если учитель не способен стать для своих ребят тем, кто стоит рядом, а не сверху, то значит, он вообще не учитель.

И дальше я начал объяснение, как видел и считал правильным.

— Вот ты сейчас сидишь и слушаешь, как завуч тебе лапшу на уши наворачивает. А ты не задумывался о том, что если всё делать, как она предлагает, то толку от этого не будет вообще никакого?

— Почему? — уточнил директор, насторожившись.

— К чему всё вот это ваше «добро» привело? — ответил я, сдерживая раздражение. — Ваши методики, инструкции, отчётность, бумажки и «планы воспитательной работы»…

— К чему?

— Да к тому, что школу твою собираются закрывать, — отрезал я. — И, поверь, закроют.

Леня вздрогнул, но постарался не подать вида, что его зацепило.

— Владимир Петрович, вы сгущаете краски…

— Да? — я чуть подался вперёд. — Или ты думаешь, что этот твой бизнесмен, который приедет на следующей неделе, реально попытается что-то изменить? Реально даст тебе денег на финансирование?

— Ну… у нас же есть договорённости, — было возразил Леня.

— Договорённости, — хмыкнул я. — Я тебя огорчу. Он приезжает только для того, чтобы потом к нему со стороны прокуратуры или других органов вопросов не было. Когда начнёт землю твою отжимать.

Повисла тишина.

Леня замер, потом нервно провёл рукой по столу, переставляя ручку, и отвёл взгляд.

— Это… серьёзное обвинение, — выдавил он наконец.

— Это не обвинение, — возразил я. — Это факт, который ты сам узнаешь, когда будет поздно.

Директор заёрзал на стуле. Впервые за весь разговор в его лице мелькнула тревога.

— Ты что, не видишь, что у этого твоего «инвестора» рожа криминальная? — спросил я, вскинув бровь. — Он же бандит, таких за версту видно.

Леня молчал. Сидел, глядя куда-то на край стола. Хотелось верить, что он всё понимал. Но вид у него был такой, словно человек внутри себя пытается не признать очевидное.

Я