"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

Напротив него, за массивным столом из чёрного дерева, сидит человек. Лицо его скрыто в тени. На безымянном пальце — перстень с тёмным камнем, что не отражает света. Имя и титул не произносятся вслух никогда. Достаточно просто «он» или «покровитель».

— Ну что, Анатолий Гаврилович, — раздаётся голос с хрипотцой. — Как продвигается наше крымское дело?

Пересмешников внутренне мобилизуется. Он ждал этого вопроса. Всё рассчитано. В эту самую ночь, несколько часов назад, в горной расщелине под Ялтой должен был произойти несчастный случай. Или акт отчаяния сумасшедшего. Смотря, как взглянуть.

Дурачок-граф, вышедший на ночную прогулку, падает в ущелье. Или получает пулю при «попытке к бегству». Протокол, экспертиза, закрытое дело — гарантированы.

А через месяц-другой — распродажа конфискованного за долги имущества. И Пересмешников, как главный кредитор, заберёт себе лакомый кусок — те самые земли с разломом.

В голове мелькает образ Всеволода Скорпионова — бледное, испуганное лицо мальчишки, каким он видел его в последний раз в кабинете главврача. Ничтожество. Пыль под ногами. Досадная помеха, которую вот-вот сотрут. Или уже стёрли.

— Всё под контролем, — уверенно отвечает граф. — Ситуация движется к логическому завершению. К утру мы должны получить известие. Права на владения перейдут в казну для аукциона, а учитывая наши договорённости в местной администрации и сумму долга… Никаких сюрпризов быть не должно. Скоро их не станет. Ни рода, ни претензий.

В кабинете тихо, только тикают старинные часы в углу.

— «Скоро» — понятие растяжимое, Анатолий Гаврилович. А вот моё терпение — нет.

Пересмешников чувствует, как по спине пробегает холодок. Он не боится открытых угроз. Боится именно этого — тихого, безэмоционального недовольства.

— Я понимаю, — тут же говорит он, слегка наклоняясь вперёд. — Последний рывок. Все формальности учтены, люди надёжные. Скорпионов дискредитирован, объявлен недееспособным и опасным. Его смерть лишь поставит точку. Через неделю, максимум две, документы будут у вас на столе.

Наступает молчание. Палец с тёмным перстнем слегка постукивает по дереву. Раз. Два. Три.

— Хорошо, — наконец, произносит покровитель. — Смотри у меня. Их владения… и что куда важнее, их родовая магия, кровь Скорпионовых… необходимы. Без этого звена проект «Василиса» будет неполным. Ты ведь в курсе, что мы там собираем.

Пересмешников кивает, хотя «в курсе» — это громко сказано. Он знает обрывки. Знает, что речь идёт о чём-то древнем, мощном, связанном с Изнанкой. Знает, что для завершения какого-то ритуала или создания артефакта нужна именно магия этого вырождающегося рода.

Почему и как именно — для него тёмный лес. Но он видел достаточно, чтобы понимать: ставки в этой игре выше, чем просто земля и доходы с разлома.

— Я прекрасно понимаю значимость, — говорит он.

— Никаких наследников. Никаких внезапно объявившихся дальних родственников. Род Скорпионовых должен быть стёрт. А их сила — извлечена и поставлена на службу нашим целям. Не вздумай подвести меня, Анатолий. Ты знаешь, насколько это важно. Для всех нас.

«Для всех нас» — значит, и для него, Пересмешникова. Значит, его благополучие, его положение, его жизнь привязаны к успеху этой операции.

— Я не подведу, — говорит Пересмешников. — Вы получите всё, что нужно.

— На этом всё.

Это откровенное указание на дверь. Аудиенция окончена.

Пересмешников молча встаёт, кланяется чуть глубже, чем того требует этикет, и уходит, его шаги по толстому ковру беззвучны. Только когда массивная дверь кабинета закрывается за его спиной, он позволяет себе сделать глубокий, неслышный вдох.

До сих пор нет звонка от его людей. Но это ничего не значит. Операция ночная, на глухой территории. Связь может быть плохой. Или они просто ждут утра, чтобы доложить по всем правилам.

Пересмешников выходит на улицу, где его ждёт личный автомобиль.

«Всё под контролем», — ещё раз мысленно повторяет он себе, глядя на огни ночной Москвы. Но где-то в самой глубине шевелится крошечная, холодная червоточина сомнения.

А что, если этот сумасшедший щенок оказался сильнее?

* * *

Приезжаем домой с таким «урожаем», что даже у меня глаза слегка на лоб лезут. Двое моих пацанов ведут под руки пошатывающегося Николашу, остальные тащат скрученных наёмников и ещё трёх перепуганных до усрачки врачей.

Евграфыч встречает нас на крыльце и замирает, как памятник. Его обычно невозмутимое лицо выражает такую гамму чувств — от ужаса до глубочайшего профессионального спокойствия, будто он уже прикидывает метраж нашего подвала. Я чуть не хохочу.

— Всеволод Алексеевич… что это?.. — выдавливает он.

— Сувениры с вечерней прогулки, Родион Евграфович, — бодро отвечаю я, вылезая из машины и потягиваясь. Спина хрустит и становится так хорошо, что я улыбаюсь. — Надо будет оформить.

Ольга выскакивает из дома, поправляя фартук. Увидев процессию, резко останавливается, упирая кулаки в бока.

— Ой, батюшки! Куда ж их всех? У нас же не тюрьма!

— Готовь подвал, Оленька, — говорю я, проходя мимо. — Для всех, кроме этого, — киваю на Николая. — Его пока в кабинет. А я сейчас вам немного помогу, одну комнатку освобожу.

Спускаюсь в подвал, там сыро и темно. Фёдор Свиридов сидит на ящике в углу. Услышав шаги, вздрагивает и прижимается к стене, будто хочет в неё врасти. Вид у него потрёпанный — пиджак в пыли, лицо осунулось.

— Граф… — хрипит он. — Это безобразие! Я подам в суд! Меня будут искать!

— Искать будут, — спокойно соглашаюсь я, останавливаясь перед ним. — Вот только найдут ли? Подвал у нас, знаешь ли, глухой. Кричи не кричи, никто не услышит.

Он молчит, хватая воздух ртом. Вижу, как он прикидывает, как лучше поступить. Он не трус. Просто попал в дерьмо и ищет выход.

— Слушай сюда, Фёдор Матвеевич, — опускаюсь на корточки. — Скучно мне с тобой воевать. Дело у нас с тобой, по сути, одно — артефакты. Ты их собираешь, я… ими пользуюсь. Предложение такое. Я забываю, что ты здесь был. Более того, я забываю, что ты вообще ко мне с кинжалом приходил. Выпускаю тебя сейчас, и ты уходишь по-хорошему. А за это…

Я делаю паузу, смотрю ему прямо в глаза. Думаю, он и сам понимает, чего я хочу.

— … ты приносишь мне мой артефакт. Тот самый, что у меня купил.

Его лицо сначала выражает искреннее изумление, потом — резкое недоверие.