Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

его рядом с запиской Стрешневу — рядом с той тремя строчками и веточкой вереска. Два письма, принадлежащие двум разным людям, которые оба побывали в этом теле и в этой жизни. Каждый — по-своему.

Вставил деревянную пластинку обратно. Сдвинул штырь — он щёлкнул, закрывая механизм. Аккуратно уложил наверх ленты и письма покойной Елизаветы. Закрыл шкатулку. Поставил обратно в шкаф, под стопку чертежей и газет.

Всё.

Я обернулся к окну. За окном — та самая почти-белая-ночь, которую я описывал вечером. Небо — бледное, с отдельными низкими звёздами. Где-то — пропела ранняя птица. Какая — я не знал. В Нижнеярске я не отличал по голосу ни одной птицы, кроме ворон. Здесь — учусь. Пока не научился.

Я подошёл к свече. Посмотрел на неё — маленькое пляшущее пламя, дающее ровно столько света, сколько нужно, чтобы видеть страницу и больше ничего.

Подул.

Темнота.

Не полная — через окно пробивалась та бледно-серая предрассветная сиреневость, которая делала темноту — не чёрной, а — синей. Комната — оставалась читаемой: шкаф, стол, стул, шкатулка в шкафу, — всё было на своих местах, только без цвета.

Я постоял минуту. Потом — пошёл к двери. Отодвинул щеколду. Вышел.

В коридоре — тихо. Все спят. Я поднялся по лестнице в свою спальню — ту самую, в которой я проснулся сто двадцать один день назад в чужом теле. Разделся. Лёг.

И — в первый раз за всё это время — закрыл глаза с мыслью не «я попал», не «я выживаю», не «я работаю», а — «я дома».

Темнота.

Роман Тард

Городской голова. Том 2

Глава 1

Письмо из Дерпта пришло во вторник, второго июля, первой утренней почтой. Я получил его в управе часам к десяти: Сычёв вынес пачку корреспонденции, и среди губернских циркуляров, счетов от подрядчика и жалобы мещанина Копейкина на соседа по поводу забора лежал белый конверт с иностранной маркой и с почерком, которого я не знал.

Адресовано Веберу. Конверт пришёл на управу, потому что Вебер в марте, когда я только начинал выходить на людей, сам попросил: особо важные письма лучше на управу, чтобы не терялись у фельдшера в приёмной, где однажды пропал рецепт и чуть не случилась беда. С тех пор служебные письма из-за границы шли через меня.

Я отправил Ерофея в больницу с запиской: «Карл Иванович, для Вас письмо из Дерпта. Жду Вас в управе в удобное Вам время».

Вебер приехал к обеду. В сером сюртуке, с саквояжем, который он, по-моему, не оставлял дома никогда, даже выходя за хлебом. Лицо осунувшееся: в больнице с утра была тяжёлая роженица, и по тому, как Вебер снимал перчатки в дверях (палец за пальцем, медленнее обычного), я понял, что роды закончились плохо. Расспрашивать не стал.

— Павел Андреевич.

— Карл Иванович. Садитесь. Письмо я не вскрывал.

Вебер сел. Взял конверт. Глянул на почерк, и лицо его чуть смягчилось.

— Иоганн.

— Ваш кузен?

— Кузен. Я писал ему в середине июня, как вы помните.

Он вскрыл конверт аккуратно, канцелярским ножом, который я ему протянул, и вынул два листа плотной бумаги. Читал минуты три, молча, шевеля губами на немецких словах, — письмо было на немецком, я углом глаза видел готические буквы. Потом снял пенсне, протёр платочком, надел обратно. Трёхступенчатый ритуал.

— Павел Андреевич. Новость сложная. Короткую часть скажу сразу: Иоганн не приедет.

— Занят?

— Контракт. Строит лютеранскую церковь в Мариенбурге, под Ригой. До весны восемьдесят второго. Никак не вырваться.

Я молчал. Первая мысль была досадной: полмесяца ждал ответа, выстраивал расчёты под одного человека, теперь нужно искать заново. Вторая мысль была спокойной: ответ «нет» тоже ответ, и лучше получить его сейчас, в июле, чем в сентябре, когда всё было бы уже поздно. Третья мысль, которая появилась через секунду: Вебер не спешил вскрывать конверт, значит, уже что-то знал и про содержание, и про то, что в нём есть не только отказ.

— Карл Иванович. Вы не расстроены. Значит, есть и вторая часть.

Вебер чуть улыбнулся. Этой улыбки я у него ещё не видел: без горечи, с чем-то похожим на уважение к собеседнику.

— Вы быстро считаете, Павел Андреевич. Да. Есть вторая часть. Иоганн рекомендует другого человека. Бывший его коллега по Рижскому политехникуму. Отставной горный инженер, специалист как раз по промышленным обжиговым печам. Кольцевая печь Гофмана — его профильная задача, он строил одну в семьдесят третьем под Саратовом. Иоганн пишет: работает до сих пор.

— Имя?

— Хомутов. Андрей Васильевич Хомутов, пятидесяти четырёх лет. Живёт сейчас в Риге, на пенсии, от безделья страдает. Иоганн с ним разговаривал. Хомутов согласен приехать.

— Условия?

Вебер заглянул в письмо.

— Сто двадцать рублей в месяц жалования. Дорога за наш счёт. Трёхмесячный контракт на первое время, с правом продления. Иоганн добавляет от себя: «Пьёт умеренно. Голова золотая. В работе трезв». Последнее он подчеркнул.

Я быстро сложил в уме. Сто двадцать в месяц — это тысяча четыреста сорок в год. Плюс дорога, плюс кошт (пятьдесят рублей в месяц Хомутов хотел бы и за питание), плюс подъёмные. Итого на год — под две тысячи. В нашей с Морозкиным смете на пайщиков и первый сезон закладывалось на инженерное сопровождение две тысячи. Совпало.

— Меньше, чем я опасался, — произнёс я. — Вы обещали кузену до ста пятидесяти.

— Иоганн сам сбил цену. У него авторитет в этом кругу. Плюс Хомутов, как я понимаю, рад вернуться к работе. Пенсия у него небольшая, скучно, и печь Гофмана — это, как Иоганн пишет, его «лебединая песня». Он отказывался от трёх предложений за последний год, потому что это были напольные печи. Кольцевая — другое дело. Кольцевая для него — профессиональная честь.

Я помолчал. Обдумал. Быстрое решение здесь было правильным: любое промедление в найме специалиста, когда специалист уже согласен, приводит к тому, что к моменту второго подтверждения специалист либо передумал, либо нашёл другое место, либо запил, либо всё сразу.

— Карл Иванович. Согласен. Сегодня же напишу Морозкину, согласую с ним. Формально он главный пайщик, и наём инженера мы оформляем через товарищество. Но думаю, возражений не будет: сумма в смете, рекомендация надёжная. Завтра или послезавтра напишу кузену вашему ответ: мы согласны, ждём Хомутова в последних числах августа. Подъёмные сто рублей при приезде, оплата дороги по предъявлении расписок.