Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

тебе это… сопротивление… Этот жалкий шепоток червя-смертного, который ты так и не смог задушить. Это уже не смешно, Чума. Неужели ты позволил какому-то ничтожному праху у твоих ног, диктовать условия твоему приходу?

Война не отводил от меня своего пламенеющего взора, словно пытаясь таким способом продавить свою позицию. Его конь, словно чувствуя накал страстей и льющуюся потоком ненависть, беспокойно бил копытом о спекшийся обсидиан, каждым ударом высекая ослепительные злые искры.

— Знай свое место, Второй! — Мой трубный глас прорвался сквозь стиснутые зубы. — И не суйся в дела, коих ты никогда не был в силах постичь! Помни, кто здесь ПЕРВЫЙ! — После этих слов даже земля дрогнула под копытами моего коня, настолько я был разгневан.

— Надолго ли? — оскалился Война, опуская ладонь на рукоять своего меча.

Я не стал отвечать. Слова были еще одним оружием Раздора, которым он филигранно пользовался. Они были его стихией. Моей же стихией было действие. Легкое, почти невесомое движение моей руки — и невидимая гигантская сила, мое право Первого Всадника, обрушилась на Войну.

До этого случая я никогда не пользовался этим правом. Война, хоть и ходил раньше по самому краю, никогда нет переходил границ. Но сегодня, похоже, он решил бросить мне вызов. Что ж, пришла пора поставить его на место, ибо он реально зарвался. И если не пресечь этот выпад, дальше может быть только хуже.

Но я не собирался стирать его в порошок или развеивать прахом — он, Война, тоже важный элемент в грядущем Армагеддоне. Моя атака — лишь акт напоминания, что не стоит менять правила игры, установленные даже не нами. А тем, кто гораздо, гораздо могущественнее.

Воздух заискрился миллиардами электрических разрядов, затрещал и сгустился, превратившись в неподъемную гирю. Войне показалось, будто на его плечи и на спину его жеребца рухнула вся тяжесть мира, который он так жаждал уничтожить. Раздался оглушительный лязг доспехов, и могучий всадник припал к шее своего коня, не сумев выдержать чудовищное давление.

Пылающие глаза Раздора на миг расширились от неожиданности, а рыжий скакун, почуяв невесомую и неумолимую тяжесть, взвыл не своим голосом. Мощные ноги животного, затряслись от напряжения, а затем начали подгибаться. Сухожилия натянулись, как канаты, мышцы вздулись буграми, но непосильная ноша продолжала давить.

Копыта со скрежетом поползли по обсидиановой поверхности, искря и оставляя за собой глубокие борозды. Вскоре жеребец ткнулся брюхом в землю, не выдержав чудовищного гнета. Он еще пытался трепыхаться, исходя дымом и огнём из ноздрей, но это было бессмысленно.

Даже прочные вороненые доспехи Войны, эти черные, покрытые вековой копотью и кровью латы, сминались, как будто были не толще листа лопуха. С противным металлическим скрежетом стальные пластины на груди и спине Второго Всадника пошли волнами, вминаясь внутрь, сжимая словно тисками его могучее тело.

Раздор, стиснув зубы, попытался выпрямиться, уперевшись руками в луку седла, но его движения стали медленными, тягучими, будто он пытался поднять непосильное, как былинный Святогор «тягу земную». Каждый мускул его тела трещал от напряжения, но преодолеть титаническое давление он не мог — моя сила была иного порядка.

Скованный невидимыми оковами, Война смог лишь издать сдавленный, яростный рык. Пламя в его глазах бушевало, но оно уже совершенно меня не трогало. Я видел, как в его взгляде, помимо ярости, промелькнуло осознание. Осознание той непреложной истины, которую он, в своем ослеплении, возомнил допустимым оспорить. Он почувствовал на себе подлинную тяжесть нашей Иерархии, ту, что скрепляет сами основы мироздания.

Мое молчание было красноречивее любых слов Раздора. Я просто наблюдал, как он борется, как его жеребец, существо из плоти и огня, из последних сил пытается противостоять чистой, неотвратимой силе Первенства. Это был не бой — это была демонстрация. Урок.

Наконец, я ослабил хватку. Всего на йоту. Ровно настолько, чтобы он смог перевести дух, чтобы его конь смог подняться с колен, скуля и фыркая, словно перепуганный жеребёнок. Давление спало, но его тень осталась. Невидимая печать моей воли по-прежнему висела над ним, готовая обрушиться вновь при малейшем признаке непокорности.

— Теперь ты знаешь «тяжесть» моей кары, — прозвучал мой голос, холодный и ровный, как ледяная равнина. В нем уже не было гнева, лишь безразличие вечности. — Запомни ее!

Война медленно, с трудом выпрямился в седле. Его доспехи, сплющенные и изуродованные, с треском начали возвращать себе форму. Он больше не смотрел на меня с вызовом. Теперь в его пылающих очах пылала иная ярость — ярость униженной гордости, смешанная с древней, первобытной ненавистью. Но главное — в них поселился страх. Тот самый, сокрушительный страх, что лишь я, Первый Всадник Чума, могу вселять даже в сердца бессмертных.

Он не сказал больше ни слова. Лишь кивнул, коротко и резко. Этого было достаточно. Разворот его жеребца был тяжелым и неуклюжим. Копыта, все еще подрагивая, отбили дробь по твердому обсидиану. Я наблюдал, как он удаляется. Спина его была выпрямлена с неестественной, почти деревянной прямотой.

Его жеребец хромал, волоча одну заднюю ногу, и от каждого его шага по земле расходились черные трещины, наполненные багровым светом. Он уносил с собой не только унижение, но и семя будущей мести. Я не только чувствовал это — я это знал. Такова была природа Раздора, и изменить её я был не в силах. Таким уж его создали.

Но сейчас и это не имело значения. Семя может прорасти лишь в той почве, в которую его кинут. А я только что ясно дал понять, кто хозяин этой земли.

— Твое место до сих пор по правую руку от меня! — крикнул я ему вслед.

Он кивнул, не оборачиваясь, продолжая уезжать вдаль. Тишина, наступившая после его ухода, была густой и звенящей. Воздух, еще недавно искрившийся от моей силы, уже успокоился и обрёл привычные свойства. Я провел ладонью по шее своего коня, ощущая под кожей не тепло, а вечный, неумолимый холод, который будет меня терзать до тех пор, пока я не покину седло.

— Итак, правила восстановлены! — объявил я во всеуслышание. — Равновесие — возвращено! Первый Всадник — вернулся! — Я взглянул на двух других зрителей этой нелицеприятной сцены.

Они спокойно созерцали экзекуцию своего собрата и не вмешивались в процесс, как и подобает тем, кто видел всё, и чьё появление в мире никогда не сулит ничего доброго.

Голод — он не проронил ни звука. Но в его молчании не было ни сочувствия, ни осуждения. Был лишь холодный, голый расчет. Он видел крушение амбиций Войны и видел восстановление порядка. И то, и другое было… правильным.